Пленница покачала головой:
— Он мальчик. Ему нужна мужская кровь… — и тихо заплакала, понимая, что чуда, которое могло случиться у нее на глазах, не произойдет.
— Да хватит уже выть, — досадливо одернула ее Охотница, рот раскрой. И учти, только рыпнешься, прирежу, не глядя.
Узница тот час последовала приказу и в рот ей полилось горячее, терпкое, тягучее… В рот ей лилась Сила, бурлящая, неистовая, стихийная.
— Хватит, — странная девушка провела пальцами по ране, затворяя ее. — Ишь, возрадовалась. Давай сюда его.
И Ходящая, тот час забыв и о блаженстве, и о своем безмерном удивлении, прижала к груди пищащий сверток и крикнула:
— НЕТ!
— Тише, дура, чего разоралась, — тотчас нависла над ней Охотница. — Совсем очумела?
Последние ее слова потонули в скрипе тяжелой двери.
Вампирша затаилась, понимая что накликала беду. От мокрых стен отразился ослепительный, выжигающий глаза свет и узница зажмурилась, прикрывая собой ребенка.
— Лесана? Ты чего как долго?
Охотница вскочила с топчана и вампирша не столько увидела, сколько поняла — в ее темницу вошел кто-то третий. Мужчина.
Тамир застыл на пороге, с ужасом лицезрея открывшуюся картину: потная роженица, закрывающая собой дитя, кровь на досках, Лесана с вытянувшимся бледным лицом.
— Чего у тебя тут творится? — спросил некромант, склоняясь к лежаку. — Она разродилась что ли?
— Да. Погаси факел, ей же больно.
Парень хмыкнул, но огонь потушил. В узилище снова воцарился белесый полумрак. Вампирша выпрямилась, прижимая к груди ребенка. Не отдаст. Никому.
— Не забирайте… — несчастная стала сползать с топчана на пол, на колени. — Не забирайте… Все одно ведь умрет, дозвольте оставить, пусть со мной, пусть тут… — бессвязно лопотала она.
Колдун брезгливо отпрянул. Баба была потная, ноги в крови, ребенок в мятом ветхом платке тоже весь казался каким-то вымазанным сморщенным и уродливым.
— Почему умрет? — спросил выученик Донатоса, поворачиваясь к Лесане.
— Ему кровь нужна.
— Чья? — глупо спросил Тамир.
— Твоя.
Парень посмотрел на подругу, как на дурковатую.
— Моя?
— Да. Мужская. Иначе помрет.
Послушник переводил взгляд с рыдающей матери, на Лесану и обратно.
— Одурела? — только и спросил он.
Лесана молчала. Что сказать? Они мало что знали о кровососах. Их так редко удавалось поймать, что даже для креффов вампиры были тайной неведомой.
Тамир смотрел на плачущую у него в ногах молодую бабу, прижимающую к груди свой драгоценный и такой безобразный для него пищащий сверток. И вдруг дикая смесь жалости и гадливости охватила некроманта. Он вспомнил негнущуюся походку Айлиши и ее слова про сына, про то, как плачет ребенок в ее разбитой голове.
Умертвие говорит, что хочет, но… что если бы Айлиша — его Айлиша! — вот так же попала в стан к Ходящим и рыдала в ногах у вожака стаи, прижимая к груди их ребенка?
— Давай его сюда, — глухо сказал колдун, разрезая ладонь.
Лицо узницы невозможно было описать — оно превратилось в застывшую личину изумления, неверия, счастья, восторга и… благодарности.
Тамир крепко сжал кулак, наблюдая за тем, как струйка черной в свете волшебного сияния крови, стекает в раскрытый рот младенца. Тот сразу затих, ловя губами рану, и присосался к жесткой мужской ладони, сладко и жадно причмокивая.
Несколько мгновений он ел, а потом закрыл глаза и задышал спокойно и ровно.
Колдун уже собрался было отвести руку, как к ней припала узница, торопливо и благодарно целуя. Парень выхватил ладонь у вампирши и отступил на шаг.
— Довольно. Лесана, выходи.
— Нет.
— Что? — он перевел на нее недоумевающий взгляд, надеясь, что ослышался.
— Нет. Ее надо вывести.
— Ты сдурела? — парень постучал пальцем по лбу. — Она — кровосос. Она — Ходящая. Ты ее выпустишь, а он пойдет жрать соседние деревни. Ты в уме? Или совсем рехнулась, роды приняв?
— Я. Ее. Выпущу. — Мрачно сказала Лесана и заслонила пленницу собой.
— Только попробуй, — спокойно ответил Тамир, понимая, что девка окончательно повернулась умом от жалости.
— Я — боевой маг.
— Ну, а я — некромант. Дернись только, упокою обоих. Выходи.
И Лесана, понимая, что он никогда ее не простит, ударила. Ударила так, как учил Клесх, вкладывая в кончики пальцев всю силу, позволяя ей устремиться с них прямым лучом. Лишь за миг она ослабила удар, чтобы не убить, а только оглушить.
Тамир рухнул, как подрубленное дерево.
— Ну, чего вылупилась? Быстрей, дура! — рявкнула девушка, хватая узницу за плечо. — Бегом!
Она волокла ее коридорами, вталкивая то в один поворот, то в другой, они бежали, оскальзываясь на гладких каменных полах, а как вылетели из низкой двери прямо в морозную ночь — пленница и вовсе не поняла. Ей вообще казалось, будто она спит и видит дикий сон. Только когда мороз и яростный колючий ветер ударили в лицо, она уразумела, что происходящее не мерещится.
— Иди. Быстро. Если я тебя или этого выродка встречу еще хоть раз, убью обоих. Поняла? — спросила странная Охотница и встряхнула вампиршу. — ПОНЯЛА?
— Да! — она вцепилась вдруг в руку человека и спросила о том, что мучило ее с первого мига их встречи: — Почему ты помогаешь мне? И как ты меня назвала?
— Зорянка. Потому что ты — моя сестра. А теперь — пошла вон!
И Охотница толкнула ее в спину, выпихивая в объятия метели и ветра.
Прежде, чем возвращаться в казематы, Лесана поднялась в мыльню и набрала полное ведро ледяной воды. Она собиралась привести в чувства Тамира, а уж потом идти с повинной к Дарену — признаваться в содеянном. Девушка не собиралась, чтобы за ее самовольный и глупый поступок наказание настигло ни в чем неповинного ученика Донатоса.
Поэтому она шла, стараясь не расплескать свою ношу, и думала о том, как ее покарают. Однако когда отступница вернулась в каземат, там уже царил невиданный переполох: трое старших послушников из числа боевых магов изучали темницу, а Тамира выхаживали двое целителей — глаза у парня были мутные, но на Лесану он посмотрел… ох, лучше бы и вовсе не смотрел. Выученица Клесха поняла — дружба их закончилась.
А над гудящим роем голосов вдруг вознесся скрипучий и командный окрик старика Рэма:
— Ты тут откуда? — подскочил к девушке крефф.
Уже одно то, что седой старик двигался прытко и шустро — говорило о многом.
— Я?.. Вот, за водой ходила… Меня Дарен приставил казематы убирать, — пробормотала Лесана, не зная, что еще сказать, не понимая, почему их с Тамиром не собираются вязать и предавать смерти.
— За водой! Дура безмозглая. Кровососка стража как-то подозвала, зачаровала, видать, а потом вырвалась. Гляди, вон, еле очухался.
Тамир смотрел прямо и зло.
— Я… за водой ходила… — растерянно повторила послушница и вдруг оживилась: — А как она смогла-то?
— Как, как… не твоего ума дело. Смогла вот, — отрезал Рэм, на миг замешкавшись. — Ты-то помнишь хоть что? — повернулся он к выученику Донатоса.
Тот, не отводя глаз от Лесаны, сказал:
— Мне помстилось, Лесана зовет, спустился, а потом не помню ничего…
— У-у-у, дурень… Тьфу. Остолопы! Хорошо хоть охранное заклятье на двери взвыло, а то бы так и лежал тут — бревно бревном, — и Рэм, махнув рукой, заторопился прочь.
Девушка в растерянности застыла, недоумевая, не понимая, как вышло так, что их не подозревают? Отчего? Увы, объяснять ей никто ничего не собирался…
— Лесанка, — окрикнул послушницу старший из учеников Ольста. — Ну чего стоишь-то? Иди отсюда. Не до уборок теперь. Иди, иди…
Она пошла прочь, огорошенная не столько самим произошедшим, сколько последствиями. Она ждала даже не наказания — казни, а на деле выходило, никому и дела не было ни до нее, ни до Тамира, ни до их причастности к побегу пленницы…
Нэд тяжелыми шагами мерил свой покой. В душе у смотрителя Цитадели поселилось тоскливое беспокойство. Слишком многое навалилось в последние месяцы. Сначала потеряли девку с Даром, теперь вот Ходящая с выродком смогла сбежать оттуда, откуда еще никто не сбегал. Выученица Клесха бесполезной оказалась. Хотя, чего от такого наставника, как ее, ожидать-то! Только такого ж дурака бешеного или бездарного.