Одиозное солнце, восседая на троне, со щедростью властелина поливало лучами жаждущую тепла весеннюю землю. Оно легонько хлестало Наташку по глазам лучистыми прутьями, которые остро пронзали чуть оперившиеся салатной зеленью придорожные заросли и пыльное окно Запорожца. На заброшенных сельскохозяйственных полях сквозь скорлупу земли уже пробился самосев зерновых пополам с разнотравьем, и новорожденные ростки жадно тянулись клювиками к небу.
У самого горизонта синел дымный силуэт крымских гор, как напоминание о приближающемся курортном сезоне. К началу лета земельные гектары сами собой размежуются на цветные квадраты – красные, синие, желтые, – по цвету размножившегося сорняка. Красный – это мак, синий – василек, желтый – сурепка. Глядя на эту красоту, Наташа представляла, как заботливые родительские руки пеленают земной шар в лоскутное одеяло.
Запорожец медленно, но уверенно двигался вперед, всю дорогу не умолкая. Он, поскрипывая и погромыхивая на разные голоса, словно взывал к девушке на своем языке. Пассажирка с интересом прислушалась к диковинной речи. Она явственно различала свое имя, но остальные слова Запорожца оставались для нее непонятны. «Горбунок» говорил: «На-та! Тар-р-ра-драм-бу-бу-дыр- дыр. На-та! Кыр-чи-пыр-р-р-хар-рам-кут-дык-зик. На-та! Ат-ат-час-та-та-та-дыз-рык-рык-бум.» Водитель в противовес своему автомобилю всю дорогу молчал. Неожиданно, притормозив где-то на полпути, он засопел и пробубнил: «Карбюратор надо залить, а то закипит. Тут рядом есть колонка».
Он крутанул руль влево, но тихоход, до сих пор семенивший с заданной скоростью исправно, вдруг, как малое дитя, капризно заныл и врос в асфальт всем «телом», отказываясь подчиниться воле человека. После длительной проволочки «малыш» вдруг конвульсивно задергался и… заглох. Велосипед, до сих пор мирно покоившийся на крыше Запорожца, в результате резких движений свесил колеса на край корзины и угрожал соскочить на асфальт. Водитель, весь вздыбленный и злобно-зеленый, истерично ковырял монтировкой заклинившую ручку, и мычал, как немой. «Горбунок» рычал по-звериному, а встречные авто, воя и ревя, шарахались от него в стороны.
Через минуту дверца размашисто распахнулась, и водитель, потеряв равновесие, вывалился на еще мокрый асфальт лицом вниз, прямо на свою растительность. Наташка прыснула от смеха. Забавляясь, она думала: « Ой, как прикольно! Я – гламурная супер-пупер девочка – еду в нелепом тарантасе в какую-то задрипанную деревню, чтобы реанимировать культурную жизнь землеробов. Еще нужно сильно постараться, чтобы меня на работу взял дремучий колхозный лидер по имени Степан Михалыч. Или Михал Степаныч?» Это девушка позабыла. Зато она четко знала, что ей нужна любая работа, и что в ресторан она не вернется ни за какие деньги. Удивляясь происходящему, она не догадывалась, что главное ее приключение еще впереди.
Землячок вскочил, обнаруживая малый рост, рьяно выматерился и, боднув велосипед, приладился к задней части своей тачки. Когда поток машин на мгновение иссяк, он быстро и легко спихнул упирающийся агрегат в широкий разрыв лесополосы. Оттуда виднелось змеиное тело грунтовой дороги, сверкающее чешуйками луж. Оно сползало вниз, а потом в сторону, за спины древесных стражников, накрепко сплотившихся в непролазный заслон. Притихший Запорожец двинулся юзом по мокрому глинозему, а коротышка-водитель последовал за ним с монтировкой, точно свинопас с лозиной за своенравным животным. Причалив к безбрежней степи, «Горбунок» обреченно сник.
Прочно отгородившись от трассы стеной лесополосы, предоставленное самому себе, огромное, во всю ширь поле нежно-зеленым океаном плескалось у ног. Оно, спасенное от гула машин и от людского присутствия, жило своей жизнью и посылало в небо птичьи голоса. «Тю-и, тю-и, тинь-тинь-тинь!» слышалось повсюду. Натальина душа задрожала от желания побродить босиком по траве, как в детстве, когда все было в новинку.
Однако землячок, вопреки ее ожиданию, вместо того, чтобы помочь ей выбраться из машины, а самому начать заниматься радиатором, уселся за руль и захлопнул дверцу. Повернувшись к Остряковой своей хмурой малопривлекательной физиономией, он вдруг осклабился, обнажая вампирские резцы, и потянулся совковыми клешнями к девичьему бюсту, точно кощей к сундуку с золотом.
У девушки сразу все помертвело – руки, ноги, язык, глаза. «Вот идиотка! –Какая может быть вода в степи? Тем более водопровод!» Страшная догадка об умысле землячка ударила ее обухом по голове. Вид у несчастной был, как у жены Лота, которая, споткнувшись взглядом о содомский ужас, окаменела.
Водила перестал скалиться, отвел грабли и принялся энергично раскладывать неподдающееся кресло. Потрясенная девушка, ошалело таращась на мужика и цокая зубами, чуть слышно прошелестела: «Вы это… дя-дя-дяденька… что намереваетесь де-де-делать?» Злоумышленник разинул мерзкий рот, глазки под кустами бровей плотоядно закопошились, как увязнувшие в масле пауки, нос забулькал носоглоточными нечистотами, из оттопыренных ноздрей показались тараканьи усы. Гнусавый тенорок прохрюкал: «Дашь мне пару раз, и поедем дальше. Ты же добрая девочка. Я вот с Севера приехал, голодный – яйца аж опухли. А жинке приспичило рожать, – «голодающий» как-то мелко захихикал, демонстрируя свое помоечное внутреннее содержание. Злодей продолжил откровение. – Ты не думай, я не какой-то там… я честный семьянин. У меня двое детей – девочки, – гнус поскреб волосатую рожу и добавил: – Третий уж точно мальчик будет». «Честный семьянин» изложил суть дела, будто прочел доклад на отчетно-выборном собрании. Потом дернул ширинку и выпростал орган, размером и формой напоминающий отбракованную морковь.
Острякова взвизгнула, забилась в припадке и всем телом ударилась в дверцу. Та отлетела с хрустом вывихнутого сустава. Девушка соскользнула рыбкой с сиденья и, шлепнувшись на мокрый грунт, ухватилась за почву, как утопающий за соломину. Извиваясь всем телом, она попыталась вытащить наружу застрявшие в салоне ноги, но не успела. Насильник схватил за лодыжки и, как бульдозер бревно, потащил внутрь визжащую и вырывающуюся добычу, срывая с нее вывалянную в грязи одежду. В этой потасовке Запорожец непостижимым образом завелся и принялся истошно выть и злобно рявкать, как истязаемый пес. Он дергался, трясся и, казалось, через миг бросится наутек.