Загородив раздаточным столиком выход из наблюдательной, садились играть. За игрока-шизика болела вся палата. Но шизики всегда проигрывали. Помучив немного, санитары одаривали страдальца сигаретой.
После завтрака Вергазы бил по палате пролетки и гнусил всем осточертевшей дебильной песней-самоделкой. «Заведенный» мотал по подушке башкой, пахан угрюмо соображал, а Петя Левушкин занимался любимым делом.
— Натаха! Иди сюда, — позвал Генка-санитар медсестру.
— Что случилось? — она подошла к наблюдательной.
— Глянь.
Одеяло шизика вздымалось и опадало, как морская волна. Глаза онаниста — закрыты, на лице — удовольствие.
— Прекрати сейчас же!.. Поросенок!.. Ребята, прификсируйте…
Парни, смеясь, привязали шаловливые руки онаниста к кровати.
— Ы… ы… ы… — захныкал онанист.
— Ничего, Петюня, не горюй! Попроси Тоньку — не откажет!
— Га-га-га…
— Гы-гы-гы…
Нас повели на медицинское обследование. Надо выяснить, что еще, кроме «прибабаха», следует подлечить.
Меня общупали, обстукали, обнюхали. Нашли сухость в горле и гнилой зуб. Назначили электропрогревание, а гнилой зуб решили удалить.
Физиотерапевтическим кабинетом заведовала молодая красивая бабец с тугой грудью и стройными, затянутыми в джинсы ногами.
— Садись, — указала она на кушетку и, нагнувшись, стала прилаживать к горлу электропятаки.
Обдало густой волной сладких дорогих духов. Ее стройные горячие ноги плотно обхватили мое колено. Упругий сосок, нагло выпирающий из тесной блузки, ненароком ткнулся мне в губы, когда она потянулась включить за моей спиной аппаратуру. Сердце обдало кипятком. В голове застучало. Появилось безумное желание схватить за идеальные половинки, завалить на кушетку и мять, грызть, терзать, целовать и мучить неизведанное женское тело. Маленькие пальчики молодой дразнилки ласково щекотали горло, когда она торопясь поправляла электропятаки. Каждое прикосновение вызывало волну желания. Захотелось до умопомрачения, до зубовного скрежета.
— Что зубами скрипишь? Болит что?
— Не-е-е, так…
— А-а-а, понятно, — улыбнулась провокатор.
Зуб рвали без укола. Пытку вынес молча.
— Смотри ты! Терпеливый, — восхитилась мучительница.
В соседнем кресле верещал пидор Восьмиклиночка:
— Больно! Ой-е-ёй… больно! Сделай заморозку!..
В палате долго вспоминал физкабинет и его хозяйку, дорисовывая в воображении, чего не было. Ну когда, когда попробую женщину?
Утром раздался вопль, прервав приятный сон на интересном месте. Я вскинулся с кровати. Самый тихий, самый неприметный из обитателей зверинца — Илья Сажин — держал за глотку тупое животное Читу и полосовал ему череп зажатым в кулаке гвоздем. Илья Сажин, сорокалетний шизофреник, всегда ходил со сложенными на животе руками и со сладенькой улыбкой на небритом лице. Ни дать, ни взять — божий одуванчик; а сейчас, с перекошенным от возбуждения лицом и налитыми кровью глазами, походил на бешеного зверя.
— А-а-а, — выл Чита, даже не пытаясь вырваться.
В наблюдательную влетели санитары. Борис вырвал из рук садиста окровавленный гвоздь и с размаху сунул в солнечное сплетение свой пудовый кулак. Удар вышиб из ноздрей шизика две сопли, и они обляпали волосатую кувалду боксера. Нокаутированный икнул и рухнул.
— Когда вы передохнете, сволочи?! — распалялся Борис, зашвыривая вырубленную тушу на кровать. — Гитлера на вас нет, он бы вас блядей, живо вылечил! Вовка — пеленальник! Ленка — шприц!
Все. Участь нарушителя спокойствия, привязанного к кровати и оглушенного сульфозином, была решена. Таким прямая дорога в Казань, где на особо строгом режиме держат шизанутых преступников и убийц.
Медсестра Костенко выстригла у Читы волосы на ранах и залила йодом. Пописанный гвоздем завыл еще пуще, а Ленок, забинтовав ему голову, влупила в задницу укол против столбняка. Закончив операцию, поставила точку:
— Не сдохнет!
Наконец санитар повел меня к лечащему врачу. Борис открыл двери ключом-трехгранником и втолкнул меня в кабинет, встав у дверей. Я огляделся.
За столом сидела лет пятидесяти женщина, как новогодняя елка, увешанная украшениями.
— Ну, здравствуй, Жора. Садись… Давай познакомимся. Меня зовут Лиана Викторовна. Я твой лечащий врач.
— Здравствуйте.
Пустые глаза лечащего врача излучали фальшивое участие и сострадание. За годы работы в дурдоме она привыкла к шизикам.
— Расскажи, как себя чувствуешь, как кушаешь… — завертелась старая песня.