— Да нет же, государь, уверяю вас, там вполне уютно.
— Быть не может, — возразил Людовик XV.
— Не угодно ли вашему величеству убедиться самолично? — предложила дофина, весьма чувствительная к такой чести, как посещение короля.
— Пожалуй. Шуазель, вы с нами?
— Уже два часа, государь. В половине третьего у меня заседание парламента. Пора возвращаться в Версаль.
— Что поделаешь! Поезжайте, герцог, поезжайте и нагоните страху на черные мантии. Дофина, будьте любезны, покажите мне малые апартаменты. Я без ума от интерьеров.
— Идите с нами, господин Мик, — обратилась дофина к архитектору, — у вас будет случай услышать суждения его величества, а он так прекрасно во всем разбирается.
Король пошел первым, дофина следом.
Минуя вход во дворы, они взошли на небольшое крыльцо, которое вело в часовню.
Налево была дверь ее, направо — простая прямая лестница, ведущая в коридор, в который выходят квартиры.
— Кто здесь живет? — спросил Людовик XV.
— Пока еще никто, государь.
— Однако же в дверях первого апартамента торчит ключ?
— Ах, да, правда: сегодня мадемуазель де Таверне переезжает и устраивается на новом месте.
— То есть здесь? — уточнил король, кивая на дверь.
— Да, государь.
— Она сейчас у себя? Тогда не будем входить.
— Государь, она только что вышла: я видела ее под навесом в малом дворе, на который выходят поварни.
— Тогда покажите мне ее покои в качестве образца.
— Если вам угодно, — отвечала дофина.
И она через переднюю и два кабинета ввела короля в единственную спальню.
Там уже была расставлена кое-какая мебель; внимание короля привлекли книги, клавесин, а более всего — огромный букет великолепных цветов, которые м-ль де Таверне поставила в японскую вазу.
— Ах! — сказал король. — Какие прекрасные цветы! А вы хотите переделать сад… Кто же снабжает ваших людей такими цветами? Надеюсь, их приберегли и на вашу долю.
— В самом деле, букет красив.
— Садовник балует мадемуазель де Таверне… Кто здешний садовник?
— Не знаю, государь. Цветы мне поставляет господин де Жюсьё.
Король с любопытством оглядел все помещение, еще раз выглянул из окна во двор и удалился.
Его величество прошествовал по парку и вернулся в Большой Трианон; там ждали его экипажи: после обеда, с трех до шести вечера, назначена была охота в каретах.
Дофин по-прежнему измерял солнце.
81. ЗАТЕВАЕТСЯ ЗАГОВОР
Пока король, желая до конца успокоить г-на де Шуазеля и с пользой провести время, прогуливался по Трианону в ожидании охоты, замок Люсьенна превратился в пункт сбора испуганных заговорщиков, которые во всю прыть слетались к г-же Дюбарри, словно птицы, почуявшие запах пороха.
Жан и маршал де Ришелье долго мерили друг друга яростными взглядами; тем не менее они первые сорвались с места.
Прочие же — обычные фавориты, сперва прельщенные мнимой опалой Шуазелей, а затем безмерно напуганные вернувшейся к нему милостью, — машинально, поскольку министр уехал и угодничать перед ним было нельзя, потянулись назад, в Люсьенну, чтобы посмотреть, достаточно ли крепко дерево и нельзя ли на него карабкаться, как прежде.
Г-жа Дюбарри, утомленная своей дипломатией и ее обманчивым успехом, вкушала послеобеденный сон, и тут во двор с шумом и грохотом, словно ураган, въехала карета Ришелье.
— Хозяйка Дюбарри спит, — не двигаясь с места, объявил Самор.
Жан, не щадя роскошных вышивок, покрывавших платье губернатора, дал негритенку такого пинка, что тот покатился на ковер.
Самор истошно завизжал.
Прибежала Шон.
— Злобное чудовище, зачем вы бьете малыша! — возмутилась она.
— А вас я в порошок сотру, — отвечал на это Жан, сверкая глазами, — если вы сейчас же не разбудите графиню.
Но будить графиню не пришлось: по тому, как вопил Самор и как гремел голос виконта, она почувствовала, что стряслось несчастье, и прибежала, завернувшись в пеньюар.
— Что случилось? — тревожно спросила она, видя, что Жан во весь рост растянулся на софе, чтобы успокоить разлившуюся желчь, а маршал даже не поцеловал ей руку.
— Что? Что? — откликнулся Жан. — Опять этот Шуазель, черт бы его разорвал!
— Как — опять!
— Да, и более чем когда бы то ни было, чтоб мне провалиться!
— Что вы хотите сказать?
— Господин виконт Дюбарри прав, — подхватил Ришелье, — герцог де Шуазель в самом деле торжествует более чем когда бы то ни было.