– Ты фокусник… а ну, покажи фокус!
– Я даром не показываю.
Не видя говорящего, Церинт быстрее припомнил, кому этот голос мог принадлежать, и целая буря поднялась в его сердце.
– Я тебе заплачу… я не бедный, – сказал он.
– Я теперь устал.
– А какие фокусы знаешь?
– Всякие… покажу их самому Цезарю. Я умею превращать похлебку в растопленный свинец.
– Плохо же будет от твоей похлебки тому, кто ее наестся, ха, ха, ха! Плохо будет и тебе, если ее отведаешь… А еще?
– Умею заставлять дерево говорить.
– Ха, ха, ха! Искусник же ты! А я еще искусней. Я тоже фокусник. Я умею превращать мужчин в женщин и мстить за моего господина! Адэлла, сдавайся! Я узнал тебя!
Ловко повернувшись, Церинт схватил коня за узду. Переодетая маркитантка выхватила длинный нож и громко закричала:
– Дерзкий, оставь мою лошадь! Ты хочешь ограбить бедного фокусника.
– Я узнал тебя и не боюсь твоего ножа… Короток он, чтобы достать меня… Не я, а ты сегодня – разиня.
Маркитантка спрыгнула с коня и бросилась с ножом на Церинта, но он предвидел этот маневр и, лишь только она спешилась с одной стороны седла, вспрыгнул на коня с другой.
– Вот я и в выгоде! – вскричал он. – Не прозевал я ни тебя самое, злодейка, ни твою лошадь… Буду теперь гонять тебя, пока не загоню в реку.
Место было пустынное; там легко было скрыть следы убийства. Церинт, опасаясь заступничества городской молодежи, хотел немедленно расправиться своим судом с погубительницей Фабия – утопить ее – и гарцевал на лошади по берегу, объезжая испуганную женщину, выронившую свой нож от неумения владеть им.
Церинту удался бы его замысел, но возвратившийся Ген-риг помешал этому.
– Что ты тут делаешь? – закричал он.
– Не мешай, Ген-риг! – крикнул Церинт. – Я хочу утопить злодейку.
Ген-риг подбежал и без труда схватил усталую женщину.
– Я приезжий фокусник, – сказала она, – этот человек отнял мою лошадь.
– Это Адэлла, – заявил Церинт, – голову мою ставлю в заклад, что это она. Я узнал по голосу погубительницу моего господина. Ген-риг, не мешай мне утопить ее.
– Поздно ты начала изучать науку шпионства, Адэлла, – сказал Ген-риг, присмотревшись внимательно к лицу переодетой, – не за свое дело ты взялась. Как могла ты играть роль грека, не умея правильно выговаривать! Даже Церинт мог заметить это.
– Я узнана… Но я приехала сюда не для шпионства, Ген-риг, а навестить детей моих.
– Если бы так, ты не остригла бы волос твоих, не оделась бы мужчиной, потому что Цезарь милостиво отнесся к твоим интригам. Я тридцать лет служу вместе с Друзом лазутчиком, и на обман не поддамся. Ты заговорила с Церинтом для пробы, надеясь, в случае беды, ускакать от него, а вместо того сама же отдала ему коня. Не сравнишь с тобой Гунд-ру – она опытная, умная старуха – да и то трусила, когда ходила с нами к германцам, а ты… ты, Адэлла, вертушка – не быть тебе лазутчицей!
– Я переоделась для безопасности в дороге, а с Церинтом хотела пошутить.
– Лжешь! – вскричал Церинт. – Ты приехала, чтобы отравить Фабия. Ты говорила о похлебке из растопленного свинца.
– Она говорила о такой похлебке? – спросил Ген-риг, обдумывая.
– Да, она бралась представлять фокусы у Цезаря. Бралась еще заставить дерево говорить.
– Дерево говорить! Надо обыскать ее.
Адэлла кричала, сопротивлялась, но двое мужчин одолели, связали ее и отвели к Валерию Проциллу, потому что схвативший ее Ген-риг, будучи аллоброгом, зависел от принцепса. В присутствии Валерия Адэллу обыскали, и дерево заговорило о свинцовой похлебке: в рукоятке ножа арестованной была найдена галльская записка, адресованная неизвестно кому:
«Арвернский орел эдуйскому соколу шлет свой привет. Карпуты решились наконец срубить трехлетний дуб, посаженный в их лесу волком. Посылаю это письмо с женщиной еще не заслужившей доверия, поэтому много не болтай с ней. Она взялась угостить насадителя дубов похлебкой, которая сожжет его, как растопленный свинец. Как только погибнет волк-насадитель, настанет пора срубить все посаженные им дубы и кинуть сор в огонь. Рейнский ястреб уже вьется над глупыми цыплятами в земле эбуронов; взвейся и ты, сокол, над ними в твоей земле. Будь здоров. Перешли мне ответ с этой женщиной, но такой же анонимный».
Кто кому пишет, нельзя было понять, но было ясно, что в Самаробриве живет изменник из числа знатных эдуев. Вне всяких подозрений был один Дивитиак; его родные казались преданными Цезарю, но доверять им вполне было нельзя.
Мысли Валерия остановились на Литавике, но это было только подозрение, ничем не доказанное. Литавик был вергобретом города Кабиллона – лицом, подчиненным Дивитиаку, который в это время уже был главой всех эдуев и любимцем Цезаря как умнейшим (doctissimus) и образованнейшим среди дикарей.