Коммий не знал, что его сольдурий любит покинутую жену Луктерия больше всего на свете и способен нарушить все произнесенные клятвы, потому что в его сердце нерушимой оставалась только безмолвная клятва в верности ей одной.
– Я хочу подшутить над ними, – сказал Эпазнакт Комнию, кивая на своих противников.
– Чем?
– Я хочу видеть на жертвенном костре Амарти, жену Луктерия.
– Да ведь ты ее сам любишь! – удивился Коммий.
– Но еще сильнее я люблю унижение моего врага. Мне хочется видеть, какую гримасу состроит Луктерий, когда все узнают, что он был мужем римлянки.
Коммий не проник в тайный замысел своего друга.
– И ты хочешь предложить ее? – спросил он.
– Мне снилось, друг мой, будто боги требуют крови благородной римлянки. Кроме Амарти, здесь некого взять. Если я предложу ее, Луктерий обозлится на меня и не поверит откровению богов, а скажет, что я это выдумал. Возьми этот сон на себя. Богам ведь все равно, кто его видел, лишь бы их воля была исполнена.
– Конечно.
Они оба засмеялись и хотели продолжать разговор о новой затее, но в эту минуту верховный друид подал знак к молчанию и сказал с вершины кургана:
– Сыны Дита, внимайте! Я открываю собрание вождей во имя богов ради общей пользы. Доблестный Амбриорикс, вергобрет эбурнов, желает говорить с представителями племен Галлии. Послушайте его речь! Да покинет раздор наше собрание, согласие да царит между нами!
– О да! Будем согласны! – крикнуло несколько голосов.
– Во всем, кроме иноземных вражеских новшеств, – проворчал Камулоген.
– Во всем, кроме подчинения воле этого эбуронского выскочки, не желающего признать старшинства эдуев, – резко проговорил мрачный Литавик, одиноко сидевший на пне.
– Я готов служить со всем усердием доблестному Амбриориксу и вполне подчиняюсь его воле, – громко воскликнул Луктерий, – до тех пор, пока ты не захватишь верховной власти, – шепнул он своему другу.
Прочие молча кивнули головами в знак искреннего или притворного согласия.
Амбриорикс дождался, пока водворилось молчание, и затем начал свою речь:
– Сыны Дита, вы видите теперь на мне одежду римскую – одежду врагов… Но вы видите и мою бороду и мои волосы, которых иноземные ножницы, бритвы и гребни никогда не касались. Моя голова осталась галльской, как и сердце.
Вы, может быть, спросите: зачем на мне одежда врагов? Отвечу.
– Оттого, что тебе самому захотелось быть Цезарем. Вот ты и нарядился в красное тряпье, которого и носить-то не умеешь! – крикнул Литавик.
Амбриорикс, как будто не слыша брани, продолжал:
– Только с честным врагом можно биться честно, а римляне – враги коварные; их можно одолеть только таким же коварством. Будем же галлы с галлами, но с римлянами превратимся в римлян.
– В борьбе с Цезарем ты сам намерен превратиться в такого же Цезаря; только если изгонишь врага, то не покинешь его роли, а сделаешься тираном! – закричал Литавик.
Этот мрачный эдуй отличался своей лютостью; даже дикие вергобреты опасались дразнить его.
Амбриорикс сделал вид, будто не слышит речей Литавика, и продолжал:
– Я давал клятвы галлам и всегда честно держал свое слово, но из клятв моих, данных римлянам, не сдержал ни одной. Сеятели раздора, интриганы, да погибнут в сетях таких же интриг! Обучимся, братья, военному строю по-римски, понастроим машины, переймем тактику и ударим на завоевателей-поработителей с их же приемами и оружием. Как вы находите мое мнение?
– Противно богам… боги не дадут победы, если в руке галла будет римский меч… – сказал Камулоген, – римский меч против римлян не обратится.
Но тихое ворчание старика было заглушено голосами молодых вождей, одобрявших мнение героя.
– Ах, как хорош был бы ты в таком плаще! – шептал Луктерий своему другу. – Верцингеторикс – император всей Галлии! Молодой, прекрасный, знаменитый, потомок самого Бренна… Мой дорогой Верцингеторикс, я полагаю, что твой предок-разрушитель Рима, лежащий под этим курганом, гневается, что дерзкий, почти безродный эбурон говорит такие высокомерные речи на его могиле, замышляя сделать своим рабом тебя, знаменитый арверн.
Верцингеторикс не ответил, только крепко сжал рукоятку своего меча и гневно взглянул исподлобья на Амбриорикса.
– Положись на меня, – продолжал Луктерий, – я недаром был в Риме! Римлян надо бить их же оружием, это правда, но бить их суждено богами не тому выскочке, а тебе, сын знаменитого Цельтилла! Ты один достоин сделаться объединителем галлов, ты один настоящий император по всем правам. Моя жизнь драгоценна мне ради твоей жизни, мой сольдурий. Видеть тебя верховным правителем – моя давняя мечта.