– Вам, верховные боги, мы посвящаем эту женщину, благородную происхождением и чистую жизнью. Если в ней осталось что-либо нечистое на теле, одежде или совести ее, то священное пламя да очистит их!
Примите, боги, благосклонно нашу жертву и дайте успех оружию вождей наших!
Ты, Гезу-громовержец, истреби молнией врагов наших и развей по ветру прах их. Ты, Камул-согреватель, спали пожарами лагеря, а засухой – нивы римлян. А ты, Дит-произроститель, наш отец-родоначальник, повели земле поглотить врагов в ее разверзстые недра.
Несколько мгновений прошло в полной тишине. Амбриорикс присмотрелся в полумраке к груди жертвы, примерился, потом, громко воскликнув: «Смерть Юлию Цезарю!», нанес Маб легкую рану и передал нож Камулогену.
Маб резко вскрикнула. На несколько мгновений все стихло, пока девяностолетний старец готовился к своему удару.
– Смерть Лабиену! – проговорил Камулоген с кашлем, но рука маститого вождя была сильнее его голоса. Он ранил Маб и передал нож Верцингеториксу.
– Смерть Квинту Цицерону!
– И Люцию Росцию!
– Марку Антонию!
– Силану!
– Всем легатам!
– Преторам!
– Сотникам и трибунам!
– Дивитиаку-эдую!
– Седунам и ремам и всем изменникам!
После каждого возгласа следовал удар в грудь обреченной, затем резкий крик или протяжный стон Маб, сменявшийся полной тишиной на несколько мгновений. После нескольких ран страдалица стала ослабевать от потери крови; ее вскрики и стоны с каждым новым ударом делались глуше, и наконец, прекратились совсем; она лишилась чувств, но друиды-гадатели привели ее в сознание, влив ей в рот вина и какой-то эссенции.
У вождей было так много знакомых среди римлян – знакомых, насоливших им как назойливые кредиторы, удачливые игроки, счастливые соперники в любви, что вся грудь, плечи и бока жертвы уже были изранены. Прошло больше часу времени, а перечень заклятий еще не истощился, хоть произносилось уже по десяти и более имен за раз. Вожди вспомнили все мелочные дрязги с римлянами и перебирали имена даже ростовщиков и маркитантов, неугодивших им требованием уплаты.
Церемония шла ладно, по всем канонам, пока Луктерий с умыслом или случайно не выхватил нож у Литавика, опередив ждущего своей очереди Эпазнакта. С этого момента все пошло, так сказать, шиворот-навыворот.
Эпазнакт оскорбился в высшей степени и не постеснялся укорить своего врага у жертвенника богов. Луктерий не смолчал, а пригрозил, что положит его на месте жертвенным ножом. Коммий, защищая своего сольдурия, вырвал нож у Луктерия, но тот схватился за свой меч.
Верховный друид, зорко наблюдавший при свете маленького факела за лицом и дыханьем Маб, пытался прекратить ссору дикарей:
– Остановитесь, вожди! – закричал он. – Довольно! Пора поджигать костер. Обреченная умирает.
Но ссора не прекратилась, а только перешла на другую тему и стала всеобщей.
– Костер короток… Ноги жертвы свешиваются с дров, – заметил Литавик.
– И она в башмаках, – прибавил Луктерий.
– Как! В башмаках!.. – вскричал Амбриорикс вне себя. – Что за недосмотр!
– Друидессы виноваты, – лукаво заметил Эпазнакт с усмешкой, – женщины всегда чего-нибудь недосмотрят.
– И что-нибудь испортят, – прибавил Коммий.
Все покосились на злополучные башмаки, забытые друидессами после омовения на ногах Маб; покосились, видя в этом дурную примету. Один Эпазнакт этого не видел для себя. Он искренне желал смерти некоторым римлянам и произносил их имена, но о победе галлов не молился.
Дикари придавали громадное значение мелочам, не заботясь об уничтожении корня всего зла – прекращении всеобщего раздора. Одни из них накинулись с бранью на всеми уважаемого верховного друида, забыв его сан, а другие принялись защищать его, не давая старому Кадмару сказать слова ни в оправдание, ни в признание своей вины.
– Женщины глупы, – кричал Литавик, – но ведь ты, Кадмар, укладывал королеву на костер. Ты связывал ей ноги, ты должен был видеть обувь.
– Да тут так темно, что ничего не разглядишь, а Кадмару уже за семьдесят, – возразил Камулоген.
– Что же он не велел принести огня? – вмешался Амбриорикс.
– Он мог думать, что все хорошо… к чему огонь? Он поторопился… он стар… он устал… – сказал Эпазнакт.
– Стар… устал… если не в силах человек исполнять своей обязанности, то должен сложить свой сан. К чему было торопиться? Обреченная вела себя покорно, не сопротивлялась, – перебил Луктерий.
– Нечистая обувь, надеванная, попала на жертвенник богов! О ужас!.. – воскликнул суеверный Верцингеторикс.