– Ни, дед, не пойдем, пожалуй, повалится, – отозвался кто-то из задних рядов богомольцев.
– Авось не повалится!
– Что нам до твоего авось! А ну, как вдруг грохнется на нас эта развалина! Ты бы вытащил богиню сюда!
– Вытащить богиню?!
– Мы ее уже лет двадцать не видали.
– Не хотите видеть, так и не увидите. Она, мать-кормилица, с незапамятных времен там стоит. Там ей и стоять до конца ее века. Для чего же я стану трогать ее с места?! Пожалуй, прогневается.
Он взял у женщин несколько гирлянд и ушел в храм украшать статую. Пока он этим занимался, поселянки украсили жертвенник, а свинью связали и уложили на дрова.
Все молящиеся накрыли себе головы белой холстиной, избранные на этот случай певцы пропели гимн в честь богини.
Гратидиан взял с жертвенного блюда горсть муки и посыпал ею свинью, бормоча слова посвящения жертвы, потом, в знак пресечения ее жизни, срезал ножом несколько щетин со лба и бросил на горящие уголья, поданные в котелке.
Настал момент жертвоприношения. Все молча стояли, с глубоким благоговением призывая мысленно благословение богини на свои нивы.
Гратидиан занес жертвенный нож над свиньей, громко читая последнее воззвание к Церере.
Руки старика дрожали от старости, а свинья билась на дровах и отчаянно хрюкала. Лишь только нож вонзился ей в горло, она заметалась, соскочила с жертвенника и бросилась в толпу.
Произошло смятение. Одни из поселян кинулись ловить раненое животное, другие закричали, что это дурное предзнаменование – быть засухе, наводнению, грозам, бурям, всяким бедам и напастям. Менее суеверные люди успокаивали напуганных, уверяя, что не раз видали такие случаи, и нет ничего особенного в том, что сильная, плохо связанная свинья растянула узлы, а старик не прикончил ее сразу.
Волнение кое-как утихло. Свинью поймали, опять уложили. Гратидиан зарезал ее на этот раз без приключений, распластал и стал гадать по ее внутренностям.
Мысли старого жреца были подчинены слухам, доходившим до него через Валерия из Рима и Педия, ездившего по базарным дням в Тибур. Это имело влияние на его пророчества.
– Будет война великая, кровопролитная, – говорил он, глядя на печень свиньи, – но наших мест она не коснется. Похитит война сыновей наших, и мужей, и братьев, и не все они к нам вернутся. Но вражьим коням в этом году не топтать наших нив, не жечь наших хижин!
Найдет туча великая, и польется из нее благодатный дождь на поле благочестивых, а у злых людей посевы с корнем вымоет. Напоит дождь нашу землю-кормилицу, нальет колосья золотым зерном, а у злых людей, наших недругов, пригнет, поломает.
Подует легкокрылый зефир и обсушит землю-кормилицу, приласкает ниву желтую всем добрым людям на утешение.
Разрезав мясо на куски, Гратидиан оставил внутренности, голову, ноги и часть окорока на жертвеннике, а остальное, самое лучшее, отдал своему слуге, чтобы отнести в домик для приготовления к обеду и копчения впрок – это был его жреческий гонорар.
Пока жертва горела, все молились, подпевая хором жрецу, а потом началось веселое сельское пированье, завтрак, плетение венков, шутки, пляски на площадке перед храмом.
Поселянки пристали к Летиции с вопросами о времени ее свадьбы. Узнав, что это торжество отсрочено по случаю отъезда жениха в поход на север, они жалели девочку, а некоторые таинственно шептались – он-де ее обманет. Пожилые женщины советовали Гратидиану тут же благословить внучку без дальнейших церемоний, благо все соседи налицо, потому что откладывание нередко ведет к неприятностям и даже разрыву, но старик уже немножко подвыпил с соседями, пользуясь даровым угощением, и не был способен к принятию внушений. Он весело приплясывал с чаркой в руке, забравшись в группу молодежи. Молодежь гнала его к старухам, но развеселившийся дед продолжал плясать, уверяя, что с молодежью он сам надеется помолодеть.
Сельские музыканты бряцали в бубны, выводили всевозможные рулады на свирелях, играли на лютнях, гуслях и лирах. Такой оркестр без нот и дирижера составлял, конечно, ужасную какофонию, но поселяне весело плясали, не заботясь о такте и гармонии.
Они намеревались пропировать перед храмом своей богини-покровительницы до заката солнца, если б никто им не помешал, но это редко удавалось им в слишком близком соседстве с виллою-притоном римских хулиганов. В большинстве случаев их веселье кончалось нашествием буйной ватаги, которая завершала праздник по-своему. Раздавались крики: «Хулиганы идут! Спасайся, кто может!» – и пирующие убегали врассыпную прятаться в лес и пшеницу. Горе было оставшимся или найденным! За все понесенные убытки и обиды нельзя было потом найти правосудие.