– Не много же ты наберешь заложников и союзников при таком способе ведения войны!
– Что ты все киснешь, Валерий, в этой лачужке за галльской тарабарщиной?! Хоть бы ты, принцепс, сделал смотр гарнизону! И сам развлекся бы, и нас бы потешил. Ты совсем переменился со времени твоей ссоры с Клодием из-за бедной девочки. Бывало, ты стремился воевать не меньше, чем я, а теперь все толкуешь о мире. Неужели латиклава или синтезис нравятся тебе больше панциря?
– Латиклава или панцирь, для меня все равно, лишь бы не жить праздно.
– После смерти Летиции ты твердил, что желаешь смерти в битве, а теперь готов променять меч на тростниковую палочку писателя, а вражью кровь – на чернила, как трус, дрожащий за лишний год жизни.
– Твои слова, Фабий, не оскорбительны… от тебя ничто не оскорбительно, Веселый Воробей. Ты знаешь, что я не трус.
– А ни одного аллоброга не вызвал на кулачный бой.
– За что ж тузить кулаками мирных людей, когда минуты дороги для более полезных занятий?
– Да оторвись же от твоего Меттия с тарабарщиной хоть на часок! Пойдем к Адэлле пиво пить!
– Не приглашай в компанию весельчаков грустного человека.
– Скука ужасная! С кем-то бы ни выпить, мне все равно.
– Оттого, что твоя голова ничем не занята. Хоть бы любовь-то у тебя нашлась поблагороднее этой дрянной маркитантки! Что в ней хорошего? – сущая Цитерис. Даже компаньоны твои почти те же, что в Риме. Все сюда наехали, только хулиганы наши остались дома.
– Вот видишь, какова гениальность Цезаря! Он не взял сюда ни Клодия, ни Долабеллу.
– Антоний тут.
– Антоний славный малый на пирушках!
– Он мне не нравится. Что-то уж чересчур льстит всем, подражает Цезарю, только, на наше счастье, его подражания невпопад выходят. Он напоминает мне о гибели девочки, которая могла осчастливить меня, напоминает и позор нашего общего друга Аврелия… Его жену увез невольник Клодия или Фульвии.
– Что мне тут до Аврелия с его женой!.. Скука одолела… Пойдем выпьем.
– Не буду я пить. Сам Цезарь не пьет… Не буду и проигрывать мое жалованье даже на Цезарево счастье.
– А на что тебе деньги? Ты холостяк.
– Счастье человека, мой милый, – вещь загадочная. Иногда на развалинах одного здания зиждется другое, – более обширное и прекрасное. Летиция часто снится мне…
– Любовь к утопленнице твоя мания.
– С Летицией кончено… Я мечтаю не о ней.
– Но и не о славе с мечом в руке.
– Когда Летиция погибла, мне действительно сильно хотелось умереть, но потом я мало-помалу успокоился. Что сделано, не переделаешь… Alea jacta est, – говорит пословица, – жребий брошен. Теперь Летиция для меня не невеста…
– А Ундина, которая переселилась для тебя из Анио в воды Лемана, выходит оттуда по ночам, и шепчет тебе о будущем благополучии с ее более счастливой преемницей в любви.
– Полно хохотать, Фабий! Не играй тем, что свято для меня. Летиция снится мне… часто снится…
Валерий глубоко вздохнул.
– Что же она сулит тебе? – спросил Фабий, с трудом удерживая смех.
– Ничего она мне не сулит. Я только вижу ее, точно богиню, – ростом выше и лицом прекраснее, чем она была живая, одетую в белое траурное платье богатого покроя, с венком из сельдерея и фиалок над могилой деда… Летиция плачет и шепчет мне свои предсмертные речи – живи и старайся быть счастливым! Это ее завещание. Если мне удастся разбогатеть, то я воздвигну жертвенник тени моей милой и буду чтить ее дух, как нимфу-покровительницу.
– Уж не для того ли ты все копишь деньги?
– Коплю, потому что нет охоты мотать их. Я молюсь Летиции, прошу ее благословения, и часто, часто мнится мне среди моих одиноких дум, будто она незримо со мной. Это охраняет меня от всех соблазнов. Сердце мое охладело к женской красоте, не стремлюсь я к кубкам на пирушках. Нет, Фабий, не мани меня к вам! Я буду у вас, точно мертвый с живыми. Я ничего не имею общего с вами вне службы.
Меттий, сидевший все время молча на постели Валерия, внезапно подбежал к окну.
– Что это?! – вскричал он. – Зарево, шум, трубы играют, стук оружия… Чу!.. Друзья мои, не ворвались ли гельветы в Женеву?!
– Пусти! – сказал Фабий, бесцеремонно отталкивая десятника, и высунулся в окно.
Вдали где-то происходила суматоха, похожая на битву. По улице мимо квартиры Валерия бежал народ.
– Бегу в мою сотню воинов собирать, – закричал Фабий, – это гельветы… гельветы!..
Он бросился опрометью вон из комнаты, но на самом пороге налетел в потемках на своего Церинта. Они столкнулись. Сбитый с ног Разиня растянулся у двери.
– Кто тут?.. Что такое?.. Тьфу! Провались, Церинт! Я себе об косяк лоб разбил по твоей неловкости. С какими вестями?