Маркитантке это скоро надоело, и она стала браниться, но была не в силах выпроводить от себя подгулявшую молодежь. Несчастная пленница оборонялась, как могла, от всеобщих приставаний, умоляя и словами и жестами своих мучителей оставить ее в покое.
– Маб, ты прелестна, как сама Аврора, богиня утренней зари, – говорил один.
– Ты прекрасней Авроры, – перебивал другой, – ты сама Венера!
– Прекрасная Маб, не горюй, не грусти! С твоей красотой и в плену будет весело. Отдайся под мою защиту, дочь и жена королей!
– Нет, Маб, не верь ему… Лаберий – ветреник, он тебя обманет.
Все лезли к испуганной дикарке, отталкивая один другого с хохотом. Полагая, что этому не предвидится конца, Маб перестала обороняться, апатично покоряясь горькой доле. Она прислонилась головой к стене, подле которой сидела, и зажмурила глаза; по щекам ее тихо заструились слезы. Она не понимала ни слова из того, что ей говорят, но знала отлично смысл этих приставаний. Ей было стыдно и страшно.
Голос, своим тоном не похожий на веселые голоса ее мучителей, заставил красавицу открыть глаза; это был голос, в котором звучало сочувствие, жалость и бессильный гнев.
– Цезарь… Цезарь… – поняла Маб в этом голосе. Голос был Фабия.
Молодой сотник стоял позади своих товарищей, уговаривая их пощадить дикарку, грозя гневом Цезаря. Взглянувши на него, Маб протянула руки с мольбой к единственному человеку, не пристававшему к ней. Она не знала, что Фабию мешает присутствие ревнивой Адэллы; она полагала, что только доброта сердца заставила молодого сотника держать себя так скромно в отношении нее.
Фабий взглянул еще раз на Маб и быстрыми шагами удалился из таверны.
Адэлла сказала дикарке, что молодой сотник пошел просить Цезаря защитить ее. Маб слабо улыбнулась, надежда озарила ее сердце.
– Добрый… непохожий на этих… – шепнула она.
– Да, добрый… успокойся, королева, не бойся, – ответила Адэлла. – Он любимец Цезаря, а Цезарь очень добр. Мы не дадим римлянам обижать тебя.
Римляне, не понимавшие по-галльски, продолжали лезть со своими комплиментами, полагая, что Адэлла переводит их пленнице.
Маб перестала плакать и склонила голову на плечо маркитантки, усевшейся подле нее.
– И ты добрая, – прошептала она, – защити меня… мне страшно… я стала рабыней…
– Ты не рабыня, – возразила Адэлла, – знатных пленных у нас в рабство не продают.
– Куда же меня денут? Опять отдадут гельветам?
– Не знаю, королева… Я уверена в одном, что Цезарь распорядится тобой, как будет лучше для тебя.
– А он ко мне не привяжется, как эти злые воины?
– О, нет!
– А кто этот воин, его любимец?
– Сотник Фабий.
– Сотник Фабий, – повторила Маб со вздохом, – да пошлет ему судьба счастье!
– Он очень счастлив.
– Счастлив!.. Я этому очень рада… Он стоит счастья.
Маб крепко пожала руку Адэллы; маркитантка ответила ей тоже крепким рукопожатием. Эти две женщины бессознательно почувствовали одна к другой влечение, предвестие тесной дружбы. Уже больше не слушая надоедливых возгласов оравших буянов, они перешептывались о Цезаре и Фабии. Вдруг в таверне раздался дикий крик, и сзади в головы пристававших полетел стул. Римляне не поняли что именно им кричали, но ошеломленные, озадаченные, попятились назад от пленницы, а некоторые отбежали от нее прочь, в дальние углы таверны.
Стул был в них кинут богатырем огромного роста и отвратительной наружности. Пьяный в большей степени, чем они, богатырь кричал:
– Цезарь идет сюда… Прочь, дерзкие римляне! Это моя жена.
Маб задрожала всем телом, тихо застонала и еще крепче прижалась к Адэлле.
Отвратительный старик-богатырь был ее муж Думнорикс, король-вергобрет эдуев, свергнутый Лисконом, он грубо оторвал Маб от маркитантки, стащил со скамьи и повел навстречу входившему императору.
Цезарь вошел в таверну с Валерием, единственным, кому он доверял свои разговоры с важными лицами как самому честному переводчику. Он безмолвно выслушал перемежаемые грубыми ругательствами жалобы пленного вергобрета на приставания воинов и его мольбы о возвращении супруги. Внимательно глядел Цезарь, почти ничего не слушая, то на Маб, то на ее мужа, и сразу понял, какая семейная драма разыгрывается между этой четой уже много лет.