Волосы Меттия встали дыбом; лицо побледнело, он едва стоял.
Наконец после долгих проволочек конунг вышел из своего ульеобразного балагана со знатнейшими вождями и уселся на кресло, предоставив свите скамьи. С первого же взгляда на Ариовиста Валерий понял, что маркитант был прав – участь послов решена германцами до их прибытия.
– Вы послы Цезаря? – спросил Ариовист по-галльски, небрежно искоса взглянув на подошедших римлян.
– Мы, конунг. – ответил Валерий с вежливым поклоном.
– Чего вам здесь надо? Шпионить пришли, как и прежние?
– Цезарь послал нас спросить, не угодно ли тебе будет сообщить, в чем состоят те твои желания, которых ты не изволил доверить прежним послам.
– Я желал видеть послом легата или другое знатное лицо. Ты кто?
– Принцепс аллоброгов Квинт Валерий Процилл.
– А этот?
– Мой товарищ Марк Меттий, декурион.
– Цезарь смеется надо мной! – гневно закричал Ариовист, сдвинув брови. – Аллоброг посол его!
– Я не аллоброг, конунг, – горделиво возразил Валерий, – я римский гражданин.
– Это все равно… аллоброг будет римлянином, если его посадить в римский сенат… ты сделался аллоброгом, приняв под команду это племя. Увидит Цезарь, какими насмешками мстят за насмешку германцы! Эй, стража, в тройные цепи закуйте их обоих и посадите порознь в ямы.
Валерий молча покорился насилию, опасаясь еще хуже раздражить дикаря. Меттий в порыве отчаяния стал возражать, кричать о международном праве, святости гостеприимства, неприкосновенности посла и тому подобное; ему зажали рот и утащили с круга.
Глава XIII
Троекратный жребий
Несчастных узников весь день не кормили. Дикари мучили их, осыпая насмешками, особенно Меттия, потому что тот отвечал им бранью по-галльски. Один совал к нему в землянку копье с раскаленным наконечником, заставляя перебегать с места на место в тяжелых цепях; другой обливал его помоями или жидкой грязью, которой везде было в изобилии от дождя, или тыкал в лицо грязной метлой; иные строили ему самые свирепые рожи, стараясь еще больше испугать труса, или на ломаном галльском языке сообщали о самых ужасных истязаниях, будто бы присужденных ему Ариовистом. Такая пытка над Валерием скоро прекратилась, потому что он молча сносил все, не доставляя забавы врагам ни трусостью, ни бранью, тогда как Меттия терзали до самого заката солнца.
При наступлении темноты обоих послов вытащили из землянок и снова привели на круг.
– Волхвы решат вашу участь, – сказал им один из стражей.
Валерий был довольно сильный человек, но тройные цепи, надетые на его руки и ноги, были столь тяжелы, что он с трудом нес их за собой. Германцы били его по спине и плечам древками копий, когда он шел на круг.
Меттий, измученный пыткой, вовсе не мог идти; германцы приволокли его, изодрав на нем одежду в лохмотья.
Оба они были голодны и продрогли в сырых землянках, лишенные плащей.
– Скорее бы конец! Хоть самый мучительный, лишь бы конец! – проговорил Валерий.
– Псы! Чудовища! – простонал Меттий вместо ответа.
На кругу уже все собрались; там происходило совещание в присутствии конунга. Волхвы и колдуньи поссорились из-за права пролить первую римскую кровь в честь бога войны. Толпа дикарей теснилась за скамьями старшин, любопытствуя узнать, кто кого переспорит, и вмешиваясь в этот спор с непрошеными поддакиваниями.
Ариовист на своем троне сидел мрачный и озабоченный, выслушивая притязания обеих сторон, казавшиеся ему одинаково справедливыми. Волхвы утверждали, что пленникам надо отрубить головы и послать в римский стан, а колдуньи доказывали, что от века веков было в обычае первых неприятельских пленников варить живыми, чтобы по их стонам гадать об исходе войны.
В предложении волхвов Ариовисту больше нравилась отплата римлянам насмешкой за насмешку, а колдуньи казались ему правыми, опираясь на заветы предков. В сердце лютого дикаря суеверие боролось с жаждой скорейшей мести, мешая ему решить тяжбу.
Противники до того разгорячились, что казались готовыми проспорить всю ночь, сбивая с толка конунга своими доводами. Они, может быть, поладили бы на чем-нибудь, но им это не удавалось, потому что, едва одна сторона брала верх над другой, как в толпе зрителей в ту же минуту поднимался шум. Воины начинали потрясать копьями и кричать, подбивая на новый спор ту партию, которая уступала.