— Мамань, так я за щавелем бегал и крапивой там обстрекался, — удивленно протянул Антошка.
— Ох, господи! Беда-то мне какая с вами, — простонала Александра.
— Ну и что, пусть ходил за щавелем, а скажешь, не ходил, — сердито шикнул Федотка и дернул брата за рукав.
— Да у меня руки покрапивлены, увидят.
— Спрячь руки! — еще строже приказал
Федотка. — Скажем, ё сарае цельный день проторчали. А руки — в цыпках, от грязи.
Федотка не успел договорить, белобрысый, повернувшись к ним, гаркнул:
— Коммен хир!
— Зовет нас, мамань, — потянул за руку Федотка.
Александра, снова сжав запястье детей, медленно двинулась к крыльцу. Белобрысый что-то забурчал им вслед. Александра споткнулась на первом порожке, дети с двух сторон поддержали ее. У двери она помедлила, тихонько толкнула ее и нерешительно переступила порог, не выпуская рук сыновей.
За большим столом сидел немец с выпуклыми глазами. Перед ним лежал русский букварь в яркой, веселой обложке и кипа каких-то бумаг. Он медленно, вроде нехотя, оторвал взгляд от бумаг, которые изучал, и как-то задумчиво, как бы примериваясь к словам, произнес:
— Киндер данн, — и кивнул рябому солдату, сидевшему у окна. Тот с готовностью приподнялся. Александра дернулась. Она испугалась спокойного тона офицера больше, если бы он начал на нее кричать. Схватила ребят за плечи:
— Пусть будут со мной.
Немец снова задумчиво взглянул на нес, укоризненно качнул головой, как бы досадуя на ее непонимание, вздохнул:
— Дэти придуть потом.
Солдат подошел к мальчикам, грубо толкнул Федотку. Антошка ловко увернулся от него и, спрятавшись за спину матери, судорожно ухватился за ее юбку.
— Не пойду! — в голосе Антошки прозвучала недетская решимость. Александра, загораживая детей, зачастила:
— Они пойдут, пойдут. Подождут, пока мы здесь поговорим. Не для детей разговор. Ребятки, идите, потом вас приведут.
И Александра сама подтолкнула Федотку. Он непонимающе взглянул на мать.
— Иди, иди, сынок, — просила она. — Возьми Антошку за руку, шагайте!
— Пойдем! — твердо скомандовал брату Федотка.
Немец ногой открыл перед ними дверь, ногой ее и закрыл.
Оставшись без детей, Александра сжалась и почувствовала себя такой слабой, беспомощной, что у нее подкосились ноги. Офицер не обращал на нее внимания, озабоченно перебирая на столе бумаги. Вот он поднял голову, пристально посмотрел на женщину и спросил:
— Фамиль, имя?
— Кострина Александра Ильинична, — сглотнув комок, стоявший в горле, произнесла Александра. Ей почудились за стеной странные шорохи, и вся она обратилась в слух. Офицер заметил это и, непонятно на что досадуя, с едкой улыбкой сказал:
— Все нормаль пока, Алексянра Илинишна. Надо благоразумить. Риск плехо, надо жить.
— Надо жить, — беззвучно повторила Александра. Этот немец, сидящий напротив, был понятен и оттого не страшен. Она видела, что он не выспался, что ему почему-то нездоровится и что у него нет против нее большой злобы. Но тем страшнее представлялось Александре все, что он может с нею сделать. Несколько секунд они смотрели друг на друга как бы примериваясь. Наконец офицер, Александра это заметила, заставил себя встряхнуться и заговорил вкрадчиво, но с нескрываемой угрозой:
— Алексяира Илинишна, вы нада сказать, кто убиль наш зольдат?
— Как убили? Кто убил? Я ничего не знаю, — недоуменно произнесла Александра и сама удивилась, как естественно это у нее получилось.
— Вчера в банья.
— Неужели Ганса? Так он все время на глазах был. Как же так?
Взгляд фрица стал скучнее, но вмиг налился тяжестью. Он выкрикнул:
— Знала! Скрывать! — Внятно добавил: — Дура!
Александра увидела, какими холодными стали его глаза. Лютовать начнет. Сжалась.
Но офицер неожиданно болезненно поморщился, встал, подошел к шкафу, достал бутылку, махонький стаканчик, налил в него, одним глотком выпил. Повернулся к Александре уже со спокойным лицом.
— Вчера Германия посылка.
Александра глядела на него настороженно исподлобья.
— Германия есть фрау, цвай киидер. — Офицер улыбнулся лишь кончиками губ. — Киндер мильх, ферштеен?
Александра кивнула:
— Дети любят молоко?
Она хотела поддакнуть, что и ее сыновья тоже любят молоко, но промолчала.
— Йа, мильх.
Офицер налил из бутылки в другой стаканчик и протянул его Александре.
— Тринькен.
Она, отказываясь, мотнула головой, но офицер сунул стаканчик в руки. Приказал:
— Тринькен!