— Вы что, Захаровна? Берегу как зеницу ока.
— Слава Богу! Но меня все-таки интересует, — ты прости старуху за такое на-стырное любопытство, — что же с тобой произошло?
— Арестовали.
— Понятно. За что?
— За портрет, который появился на доме быта вместо портрета Ленина. Но это не мой портрет. Он похож на меня, но не мой.
— Твой, Тимоша, твой! Я сама ездила смотреть. Ты там такой симпатичный — ну, прям, вылитый ты.
— Откуда вы об этом узнали?
— Наташа сообщила.
— А ты откуда узнала?
— Пацаны сказали…
— Теперь его уже нет.
— Как нет?! — удивилась Захаровна.
— Так: был — исчез.
— Вот те на! А я всех своих знакомых известила, чтобы поехали посмотрели на моего квартиранта. Нехорошо, Тимоша, ты себя ведешь, совсем нехорошо. Обманщицей я получаюсь. Как же мне теперь им объяснить?
— А так, как есть.
— Не поверят.
— Поверят. Если КГБ поверил, то почему бы им не поверить?
— А что они собственно тут искали у тебя? 3арисовки к твоему портрету?..
— Стихи.
— Зачем?
— Ну, может быть, думали, что они у меня не совсем советские. Их можно было бы приобщить к делу и посадить меня за антисоветскую пропаганду.
— Да? Это так серьезно? Скажи! А я, знаешь, ведь тоже когда-то, в детстве, сочи-няла стихи. Когда влюбилась в первый раз, написала их целую тетрадь.
Ночь темна стоит кругом.
В доме тишина.
Все заснули уж давно —
У меня нет сна.
Где-то в темном уголке
Спишь, наверно, ты.
Не мечтаешь ни о чем,
Ты — мои мечты…
Ну и так далее. Ерунда, одним словом.
— Очень непосредственно, — сказал Нетудыхин. — Для поэзии такая непосред-ственность — чрезвычайно важна. Может быть, в вас погиб поэт.
— Какой там поэт!
Захаровна пошла по новому кругу: налила по второй и, торжественно подняв рюмку, изрекла:
— За поэзию!
Выпили за поэзию. А почему бы за нее, великомученицу, и не выпить? Наталья Сергеевна сказала (наконец-то она заговорила):
— Теперь, Тима, тебе в печать дорога закрыта.
— Ну и что? — сказал Нетудыхин. — Я перестану писать стихи? Суть не в этом. Суть в том, когда такому порядку придет конец? Хватит ли нашей жизни, чтобы его пе-режить?
— Долго мучиться придется, — сказала Наталья Сергеевна.
— А я терпелив. Мне ничего другого не остается, как ждать и надеяться, надеять-ся и ждать. Должна же в конце концов когда-то справедливость восторжествовать.
— Должна. И возможно, восторжествует. Но нас-то тогда уже не будет.
— Будем! Стихами своими будем, памятью в сознании потомков…
— Если они не выродятся в дебилов. Такое тоже возможно…
Слушая своих собеседников и не вполне понимая, о чем конкретно у них идет речь, Елена Захаровна переводила взгляд с одного на другого. У нее свое было на уме. Вместе она их видела впервые, и ей казалось, что как пара они подходят друг другу. Для Елены Захаровны это было важно. Она уже заранее решила оставить их сегодня спать здесь вместе. Вплоть до того, что она уйдет из дому с Кузьмой ночевать к Максимовне. Но не тут-то было, промахнулась Захаровна.
Отобедав, Нетудыхин не стал наводить в своей комнате порядок, на что расчиты-вала хозяйка, а предложил Наталье Сергеевне "дыхнуть вечерним городом": он соску-чился за ним.
Уходя, он предупредил Захаровну, чтобы та не волновалась: возможно, он оста-нется ночевать у Натальи. Завтра же в своей комнате он наведет идеальный порядок. Он должен все уложить не спеша, чтобы знать, где что искать и где какая книга находится.
Захаровна осталась раздосадованная. Но потом, подумав, решила: они правы. Им, молодым, нужна нестесненная свобода, а ей — меньше хлопот.
Сладко было с Наташкой, головокружительно и дурманяще сладко. И никаких не-нужных вопросов. Она даже не допытывалась, откуда взялся на Доме быта его портрет. Она принимала Нетудыхина таким, каким он был, с его странностями и недомолвками. А Тимофей Сергеевич — пень бесчувственный, озабоченный совершенно немыслимыми вещами, насытившись и лежа рядом с ней, думал о том, как же ему жить-быть дальше.
Месяц ему отпущен на раздумье. Месяц — не такой уж и короткий срок. Но это, если не висит топор над головой. А если топор висит и не получается, чтобы как-то от него уклониться? Тогда месяц начинает казаться удушающе коротким. А топор превра-щается в устрашающую гильотину, готовую вот-вот упасть. Они же не отстанут от него. Любой ценой будут пытаться затянуть его в свою бесовскую компашку. И — опять ту-пиковая ситуация.