Заглянула Мария Васильевна.
— Ну, соколики, — сказала она, — вы сколько будете еще тут рассиживаться? Олег, как тебе не стыдно в этом грязном свинушнике принимать своего старого друга? Одевайся и идите в дом.
— Ты хоть знаешь, кто это такой? — спросил Олег.
— Да, вспомнила. Вы дружили втроем: ты, Борька Лаптев и он. Помню, что у него умерла мать, и он остался один. Как зовут, запамятовала. Дима, кажется.
— Не Дима, а Тима. Тимка это Нетудыхин! Чепой мы его называли. Вот почему Чепой, сам не знаю.
— У меня была такая кепочка — шестиклинка. С коротким козырьком. Из-за нее меня и прозвали Чепой.
— Да-да, три друга: Лаптев, Раскачаев и Нетудыхин. Теперь я точно вспомнила. Вас так, вместе, и на родительских собраниях склоняли. Боже мой, сколько лет прошло! Стучит какой-то мужик, спрашивает Олега. Ну, думаю, это кто-то из твоих сегодняшних корешей. — Олегу: — Ну, ты меня понимаешь. Когда вижу, чужой… Вы мне извините за такую встречу, — сказала она, обращаясь к Тиму. И опять Олегу: — Пригласи человека в дом. Что ты в своем лежбище позор себе устраиваешь?
— Ладно-ладно, сейчас придем.
Она ушла. Олег стал одеваться и снова повернулся к Тиму спиной. Шикарный крест. Квалифицированная и тонкая работа. Но сколько же времени потратил татуиров-щик на эту нательную живопись? И главное, зачем?
Спросил Олега:
— Что ты так обцацкался?
Тот ответил без обычного раздражения:
— Ты считаешь, что крест — это цацка? Я так не думаю. Да и Христу он дорого обошелся. — И вдруг прочел:
На нищих кладбищах заброшенных
Надгробий мраморных не ставят.
Могилы — холмики поросшие
Просто означуют крестами…
Ну а мне, за мою поганую жизнь, вряд ли кто крест поставит. Так я уже заранее сам позаботился, чтобы других лишними хлопотами не обременять. — И посмотрел на Тима.
— Ты до сих пор пишешь стихи?
— Нет, от этого креста я отказался. Последнее стихотворение я написал много лет назад, в лагере. Хочешь — выдам.
— Конечно. С интересом послушаю.
Олег обнял голову руками и, напрягая память, прочел:
Не ведаю. Не знаю. Не творю.
А если б знал, сказал бы, что не знаю.
И Бога уж за то благодарю,
Что жив еще и по земле хромаю.
Наверился — досыта, догорла.
Огонь потух, а вера — умерла.
Мой рот закрыт, душа зачехлена.
И муза мне уж больше не нужна.
Помолчали.
— Чернота, конечно, — сказал Нетудыхин. — Но убедительная и веская, как пле-вок. Хорошо.
— Вот потому я и бросил писать. Кому нужны переживания наших изломанных душ?
— Зря ты так думаешь. Жизнь наполнена не только звуками фанфар.
— Ладно, пошли. А то маманя опять прибежит. Мы еще вернемся к этому.
Они направились в дом.
Мать Олега всю свою жизнь безвыездно прожила в Рощинске. В этом дряхлею-щем доме она родилась, выросла и вышла замуж. Теперь дом волею обстоятельств ока-зался на ее руках. Сыну было все "по барабану" (его собственное определение). Он по-являлся, исчезал или его насильно увозили — Мария Васильевна пребывала на месте, храня и поддерживая родовое гнездо. А дочь — в счет не шла. Была, правда, еще мать Марии Васильевны, баба Мотя. Но она находилась в таком возрасте, что за ней самой необходим был уход. Почти слепая, она вела жизнь подпольной мыши. Для окружающих она означалась в доме маленькой спаленкой, где она обитала, — то ли живая, то ли вот-вот обещающая помереть, но почему-то так и не умирающая.
Столь нескрываемый цинизм со стороны неблагодарных потомков выводил Ма-рию Васильевну из себя. В конце концов ведь они все появились на свет потому, что их рождению предшествовала жизнь этой немощной старухи. Мария Васильевна срывалась: скандалила с Олегом, с "сильно умной" невесткой, с дочерью, которая, несмотря на свою привлекательность, оказывалась "никому ненужной". Словом, Мария Васильевна сама становилась несносной. Однако надо было понять и ее: к уходу за матерью-старухой прибавлялась никогда нескончаемая работа по дому. Она уставала. А между тем была Мария Васильевна человеком эмоционально нерастраченным. Что она там пожила со своим Пашей до войны! Ей хотелось еще любви и ласки. И в ночных всплесках ее души, к удивлению, всплывал в ней давний рудимент мечты о благородном рыцаре: авось, при-дет, авось, случайно заявится. К сожалению, вместо — благородных рыцарей жизнь подсо-вывала ей обаятельных негодяев. Тот, которого Олег называл "однолегочным пузырем", разочаровал ее окончательно. Жизнь превратилась в существование. Быт поглотил ее. Словом, если воспользоваться языком социологии, то она представляла собой ту катего-рию послевоенных вдов, которым так и не удалось построить семью вторично. И в этой ситуации они изживали время, отведенное им Творцом.