Вошли в кухню. Олег стал умываться. Мария Васильевна, принарядившись в цве-тастый передник, чистила картошку. Получалось это у нее виртуозно: разговаривая, она почти не смотрела на обчищаемую катрофелину.
— Чем занят в жизни? — спросила она Тима, перейдя вдруг на "ты".
— Учительствую, — ответил Нетудыхин.
— Понял? — сказала она Олегу. — А ты баранку крутишь.
— Ну что ж? — сказала Олег. — Кому-то и баранку надо крутить.
— Но там ума не надо особого: сел — и вперед!
— Ага. Это только тебе так кажется. У него… тоже труд… как будто легкий. За-шел в класс — и рассказывай… кто такой был Александр Сергеевич Пушкин… — Олег боготворил Пушкина. — Когда родился, когда крестился, что написал… Пацаны тебе… прямо так и внемлют…
— Нет, так не получается, — улыбнулся Нетудыхин.
— Ну у нее ж это так получается. В чужих руках руль всегда кажется игрушкой.
— А ты преподаешь литературу?
— Русский язык и литературу.
— Все равно — интеллигентная работа.
Мария Васильевна в глубине души всегда сожалела, что из ее детей не получилось людей интеллигентного труда.
Олег сказал, вытираясь:
— Пока ты будешь тут стряпать, давай, наверное, пару рублей, мы сходим за мо-локом.
— За каким молоком?! — удивилась Мария Васильевна.
— Из-под бешенной коровы.
— Ты вчера, видно, намолочился. И где ты в такую рань что возьмешь?
— Найдем где. У Протасихи самогон возьму. Правда, она продает бутылку по трояку.
— Олег! — сказал Нетудыхин. — У меня есть деньги.
— Ничего. Ты ко мне приехал, а не я к тебе. — Матери: — Выручай. Танька вер-нется — я отдам.
— Она ж его оставила без копейки, — прокомментировала ситуацию Мария Ва-сильевна, имея в виду невестку. — Чтобы не пропил, пока она приедет.
Пошли, конечно, не к Протасихе, как уверял Олег, а махнули в деповской кругло-суточный магазин. Идти пришось, правда, километра полтора. Но зато тут же, прямо в магазине, оприходовали чекушку. И две поллитровки взяли домой. Чтобы не бегать по-том лишний раз в магазин.
Раскачаеву после вчерашнего перепоя стало легче. На обратном пути он оживил-ся.
— Я вообще совершенно не предполагал, что мы с тобой еще встретимся когда-нибудь в жизни. Ты помнишь, как я тебя провожал последний раз?
— Конечно.
— Ты же канул, как камень в воду. Уехал с непосадочной стороны на ступеньках вагона в холодный осенний вечер. И — ни слуху ни духу. Что можно было предполо-жить? Безусловно, мрачный вариант.
— Мне тогда все же повезло. Проводник пустил меня в вагон. Я целую ночь то-пил ему печь. Я хотел добраться до Крыма — там было еще тепло. И добрался-таки туда. Но в Симферополе, на вокзале, меня зацапали. Все, все это ушло, Олег. Тут сегодня нуж-но найти разумный вариант жизни.
— А чего ты хочешь?
— Нормальной жизни хочу.
— Ты забыл, в какой ты стране живешь. Невозможного хочешь. В России челове-ку сначала надо умереть. А потом ему воздадут должное. Или окончательно обольют грязью. Нам разум заказан. Жили через пень-колоду века, так и дальше будем жить. Сколько ты в Рощинске не был?
— Около пятнадцати лет.
— А что в нем изменилось?
— Не знаю, я еще не разобрался.
— Да ничего не изменилось. Ну, поубрали развалины от очередных завоевателей. Отстроили вокзал железнодорожный. Еще пару школ построили, кинотеатр. Но люди-то как были рабами, так и остались ими. Забитые тупые рабы! Как бесправные мужики в сучьей зоне. И так это длится здесь сыздавна, века с XII-го, когда город был основан. Время меняет внешнюю декорацию. Психология остается неизменной — рабской.
— Ты в Ачинске найти хочешь другую?