— Трусы?
— Кальсоны пиши, нет трусов.
— Каль-со-ны. Тоже одни. Обувь?
— Ботинки.
— Какие?
— Ну, какие, — обыкновенные.
— А ну покажи. Надо ж их как-то записать. — Мужик задрал правую ногу. — А-а, да это ж рабочие!
— Бо-тин-ки, ра-бо-чие. Од-на па-ра. Носки?
— Не носки — чулки.
— Как чулки, погоди?!
— А так: чулки себе, и все.
— Да как же мы их будем записывать?
— Так и пиши: чулки бабские, обрезанные под носки мужские.
— Да не, не пойдет. Оформим носками.
— Ну, пиши носками — какая разница!
Дежурный ухмыльнулся и сказал:
— Что ж она тебе, курва, и на носки жалась?
Мужик ничего не ответил.
— Все?
— Все.
— Расписывайся.
Мужик взял у Воробья авторучку и узловатой набрякшей рукой вывел свою фа-милию.
— Но ниче, — сказал сочувствующе старшина Воробей, — ты сильно не рас-страивайся. Пятнадцать суток — это чепуха. — Вдруг заорал в раскрытую дверь, веду-щую вглубь помещения: — Лахонин!
— Ну! — послышалось оттуда.
— Тебе пополнение прибыло. Иди забери человека.
Да, такова жизнь: каждому свое. Бесстрастны были римские правоведы.
Около часа просидел Нетудыхин, наблюдая за причудливым течением милицей-ской жизни. И при всех ее изворотах старшина Воробей оказывался на высоте. В этой узкой горловине, которая именовалась дежуркой, он чувствовал себя как опытный лоц-ман.
Наконец, появился улыбающийся Олег, за ним — Калиберда.
— Выпусти их, — сказал он недовольно дежурному.
— Обоих?
— Да.
— Ну, идите, сукины дети, — сказал старшина, — да больше не попадайтесь. Особенно ты, Олег.
— А паспорт мой? — напомнил Нетудыхин Калиберде.
— Олегу я отдал, — сказал тот разочарованно. И добавил: — Нетудыхины здесь действительно жили. На Мира.
— Тогда она называлась улицей Сталина, — учтиво поправил его Нетудыхин.
— Может быть.
— Будь здоров, дядя Митя! — сказал Олег. — Мои найлучшие пожелания вашей Наташке!
— Иди, иди, нехристь, отсюда! И пошибче, — как-то нехорошо сказал старшина.
Они вышли из отделения.
— Ну, организация! Ну, мусора поганые! — возмущенно говорил Олег. — Не до-казав моей вины, они предлагают мне заключить мировую с Тюней. Дурака нашли! Вот этот же Турок, участковый, — это ж такая тварь — от и до! Я ему морду когда-то набил. Он тут с одной медичкой путался. И я к ней подхаживал. Так он меня, троглодит, на пят-надцать суток посадил. Испортил мне прическу, шамка! Надо сматываться. А то, гляди, и в самом деле оприходуют на трешку.
— За что собственно ты Тюню отколотил? — спросил Нетудыхин.
— Да не колотил я его. Раз всего-то и ударил.
— За что?
— Сказать — не поверишь. У меня в сарае лежит однотомник Пушкина. Так Тюня Александра Сергеевича говнюком обозвал. Ты представляешь? Какая-то мразь, мокрица, которая и имени-то человека не достойна, вдруг обзывает лучшего поэта России говню-ком! Я потребовал, чтобы он забрал свои слова назад, — по-хорошему. Тюня заартачил-ся. Ну, я ему и врезал — раз! Он взвыл и унесся. Как он очутился в больнице, не знаю.
— А я где был?
— Пошел перед этим как будто бы отлить. И слинял. Я понял: отправился, навер-ное, к Нелке.
Помолчали. Как-то это не совсем укладывалось в голове Нетудыхина: такая беза-лаберная жизнь Олега и защита им чести Пушкина. Но Олег трепетно относился к Пуш-кину еще в школе, и Нетудыхин поверил ему. Сказал:
— Правильно сделал. Судья нашелся, срань человеческая!
Впрочем, все, что происходило с Нетудыхиным здесь, в Рощинске, тоже не совсем укладывалось в рамки здравомыслия.
Когда они вернулись домой, Мария Васильевна спросила:
— Ну, что там?
— Да что? — ответил Олег. — Выпустили пока. До выяснения полных обстоя-тельств.
— Кто допрашивал?
— Николай Васильевич. В присутствии Турка.
— Скажи спасибо Николаю Васильевичу.
— За что ему спасибо?
— Что выпустил.
— Ага. А доказательства у них есть? Пьяные показания пострадавшего Тюни?
— Меня он пожалел, а не тебя.
— Ну да, тебя — может быть. Все-таки бывший любовник…
— Олег, когда это было? Сто лет назад.
— Но было же!
— Да ничего там серьезного не было.
— Так я тебе и поверил…
— Бессовестный! — сказала Мария Васильевна.
— Это почему же? — спросил Олег.
— Вот посадят — узнаешь.
— Не посадят.
— И ни одной посылки не пришлю!
— И не надо, обойдемся без посылок. В картишки начну шпилиться.
— Вот так, Тима. Как видишь. И это — постоянно. Душу вымотал!