На эту благую просьбу Нетудыхин ничего не ответил. Мария Васильевна продол-жала дальше разрисовывать похождения сына, пока тот не вернулся из магазина.
Олег положил буханку хлеба на стол и рядом — демонстративно сдачу с рубля.
Мария Васильевна пересчитала сдачу и убрала хлеб.
Олег сказал Тиму:
— Пошли ко мне, что ли. Перекурим хотя бы свободно…
На самом деле Олег принес бутылку белого вина и жаждал похмелиться.
Нетудыхин от похмелья отказался.
— Не могу даже смотреть на эту гадость! — сказал он и вздрогнул, видя как Олег опрокидывает стакан с вином. — Б-р-р, отрава!
— Лекарство! — кряхтя, возразил Олег.
— Да. Для притупления мозгов.
— Может быть, человеку иногда и надо, чтобы мозги у него попритупились. А то душа начинает болеть: гневлю Бога, не так живу, не тем занимаюсь. Побудешь тварью ничтожной — через некоторое время острее чувствуешь себя человеком.
— Чушь несешь собачую, — сказал Нетудыхин. — Боишься себе признаться в том, что мы вчера и сравнялись с настоящими тварями.
Олег припрятал бутылку. Оба закурили.
— Наоборот, я уже давно себе в этом признался, — сказал Раскачаев. — И все жду, когда жизнь опровергнет мое мнение. Или Творец. Но Он почему-то молчит. Зна-чит, я отсутствую у Него. А если я отсутствую у Него, то почему Он должен присутство-вать во мне? Тогда — воля моя, кем мне себя осознавать, тварью ничтожной или Ему по-добным. Все надело, Тим. Господи, как надоело! Сплошной беспросвет!
Что-то грустно жить мне стало,
Белый свет мне опостыл, -
То ли я утратил что-то,
То ль в себе что-то сгубил…
Замолчал. Нетудыхин спросил:
— Кто это? Есениным попахивает.
— Какой там Есенин! Я это.
— А дальше, дальше?
Раскачаев продолжил:
Небосвод затянут
Тусклой пеленой,
И подернут дымкой
Горизонт земной.
Что же делать мне?
Как мне дальше жить?
В чем себя обресть?
В чем себя забыть?
Думал я, что Муза
Грусть мою излечит,
Но непостоянством
Нрав её отмечен.
Я пытался в крайностях
Отыскать отраду —
Разочарование
Было мне наградой.
Брошу к черту все,
Стану водку пить,
Чтоб себя обресть,
Чтоб других забыть.
Пил я водку, пил,
Пил крепчайшую, -
Так и не избыл я
Грусть горчайшую.
Ах, как тщетен мир,
Мелочны дела!
Лишь одна любовь
Мне б помочь смогла.
Отыскать ее,
Изначальную, -
Я б развеял грусть,
Распечальную.
Молчали. И хотя Тиму прочитанное стихотворение, от которого веяло традицион-ной русской кручиной, показалось неоригинальным, по тому, как читал его Олег, Нету-дыхин почувствовал: в Раскачаеве человек творящий еще дышит. Но человек этот над-рывно болен.
Спросил:
— Когда ты его написал?
— Давно. Точно дату не помню. Во всяком случае — до женитьбы.
— Работать тебе надо над собой, Олег, — сказал Нетудыхин так, как это он гово-рил своим студийцам в школе.
— При таком троглодитном окружении?
— А ты думаешь, сколько-нибудь значимые русские писатели жили в лучших ус-ловиях? У них у всех была своя каторга жизни. Кого не возьми, начиная с Пушкина…
— Может быть. Но у них все же была хоть какая-то аудитория. А ради кого рабо-тать сегодня? Ради этих дебилов? Я тут пытался как-то, лет пять назад, напечататься. Со-брал свои стихи, даже лагерные прихватил, и, окрыленный надеждами, двинул в область. Так на меня смотрели там, как на провинциального придурка. Упадочниство, пессимизм, учиться надо — ничего не взяли. Ну и в гробу я их видел в белых тапочках!
Эта ситуация была до нюансов и интонаций знакома Нетудыхину. Олег продол-жал: — Можно, конечно, сказать еще раз людям пару крепких слов, что ты о них дума-ешь. Но разве не говорили им резкости до меня другие? Говорили. А все пребывает на своих прежних местах. Так стоит ли лишний раз разочаровываться?.. Сволота одна кру-гом. Человек мерзостен. Я не верю в его благоразумность. Разве можно забыть Воркуту и всю нашу гнусную лагерную систему?..
— Как же ты живешь?
— А так и живу. Живу потому, что не умираю. Потому, что есть еще Раздайбеда, который ради друга снимет с себя последнюю рубаху, есть чудик Воропаев, ты вот всплыл из небытия…
— Ты не прав, Олег. Сволочей на свете много, я согласен. Но перед лицом мерзо-сти человек должен отстаивать в себе человека. Иначе он сам превратится в мерзость. Ладно, оставим этот разговор. А то ты еще скажешь, что я читаю тебе мораль.