— Да, нехорошо получилось, — сказала Захаровна. — А я как-то об этом не думала. Ну, одевайся и пожалуй на кухню. Я тебя жду.
"Зачем это?" подумал с легкой тревогой Нетудыхин. С недавнего времени он все принимал с настороженностью.
Он заправил диван, облачился в спортивный костюм, в котором он обычно ходил дома, и вышел умываться. Кузьма подкатился к нему под ноги.
— Приветик! — сказал ему Нетудыхин.
— А почему же в церкви об этом ничего не говорят? — спросила его хозяйка, продолжая начатый разговор.
— Церковь говорит лишь о том, что ей на руку. Нельзя ей своих апостолов клеймить позором предательства. Это равносильно, что рубить сук, на котором она сидит.
— Плохо ты говоришь, Тимоша, плохо. Что-то здесь не то.
— Все то, Захаровна: предательство всегда есть предательство, как бы оно кем-то не переистолковывалось.
Причесавшись, он вошел на кухню и был восторженно удивлен.
— Ну-у! — сказал он, увидев обильно накрытый стол. — Целое пиршество! Тут еды хватит на полкласса. — Посередине стола, в большом хрустальном блюде, стояла обложенная крашеными яйцами пасха. — У Христа, на тайной вечере, такого обилия пищи не было. Там были только вино, хлеб и баранина.
— А я, пожалуйста, — наливочки приготовила. Налью, налью обязательно. — Она вся сияла. — Как же ты думал? Но сначала водицы святой хлебни.
— Вы что, в церковь ходили?
— Нет, Нестеровна ходила. Пасху освятила мне и яйца. И водички святой принесла. Пей. — Нетудыхин попил водицу из поданного стакана. — А теперь повернись ко мне спиной и раскрой ворот.
— Это зачем?
— Ты делай то, что тебе говорят, — сказала она, улыбаясь, но властно. И опять Тимофей Сергеевич почувствовал в ее голосе ту непреклонность, которая его так поразила в ней, когда она лежала в больнице. Чтобы не огорчать ее, он все же повернулся к ней спиной и расстегнул ворот.
— Скажи мне, — спросила она ему в спину, — ты в Христа веришь?
— Трудный вопрос вы задаете, Захаровна, — отвечал Нетудыхин. — Это все не так просто. Он гений нравственности, человек в высшем своем взлете.
— Нет, ты не юли, не надо мне твоих красивых слов, — говорила она. — Ты мне просто скажи: веришь или нет? Окончательно! Мне это надо знать!
— Если бы я в него не верил, — сказал Нетудыхин, — то и мне бы дела не было на земле.
— Попроще, Тимоша, попроще, — взмолилась Захаровна. — Ты же знаешь, я не очень грамотная. Что это значит?
— А то, что я верю в него как в человека. Как в личность, которая когда-то была и проповедовала людям нормой общения Добро и Любовь между ними.
— Ладно, поворачивайся, с тобой не договоришься, сильно умный. — И она, чуть приподнявшись на носках, возложила на Нетудыхина золотое распятье Христа. — Это тебе от меня, — сказала она. — Да хранит тебя Господь!
— Вы что? Вы что, Захаровна? — сказал Тимофей Сергеевич, растерявшись. — Я не могу это принять!
— Ты все-таки не веришь в Христа?
— Почему же, верю. Но такой подарок, извините… — Он попытался снять с себя распятие, но она остановила его решительным жестом, положив свою руку ему на грудь.
— Тимоша! — сказала она властно. — Обидишь старуху до гроба.
— Но это же бесценный подарок! — сопротивлялся он.
— Ну и прекрасно! — отвечала она. — Куда ж мне его девать? На тот свет, что ли? А тебе еще жить и жить. Вот и будет у тебя память обо мне. Я тебе этот крест дарю от души. Садись, не ссорься в святой день. Тем более, что человек, как ты говоришь, Христос был хороший. Садись, садись. Непонятно только, за что же его тогда распяли?
— Да за это же самое и распяли, — говорил Нетудыхин, — за проповедь его неуместную. Ведь если на земле однажды воцарится Любовь и Добро, к чему он призывал народ, то масса людей останется не у дел. Невыгодно многим такое положение оказывается. Понятно? Особенно правящим невыгодно.
— Да, действительно трудный вопрос, — согласилась Захаровна, разливая по рюмкам наливку. — Ну, я ж неграмотная, Тимоша. Извини меня. А почему утверждают, что он сын Божий?
— Мы все дети Божьи!
— Не скажи, Тимоша, не скажи. Есть такие субъекты — хуже зверей, от которых хочется бежать, как от страшного чудовища. Гитлер, например. Он мне всю жизнь изувечил.
— Таков человек. Захаровна: с одной стороны — он Христос, с другой — Гитлер, подобен зверю. Даже не зверю, для зверя это звучит оскорбительно. У вас точнее определение — чудовище! А внешне все как будто одинаковы. Люди, в общем.
За разговорами пригубили наливку и похристосовались. Потом стукнулись крашеными яйцами. У Нетудыхина яйцо осталось целым, а у Захаровны разбилось.