А тот, нахально развалившись в кресле, циничный и посверкивающий своей робой, смотрел на него надменно и дерзко улыбался.
— Охристосывался, значит? — говорил. — Бабку сердолюбную на золотишко расколол? Так-так-так…
— Ты зачем приперся? — грубо оборвал его Нетудыхин.
— Да на крестик твой полюбоваться. Когда же я могу еще тебя раздетым узреть?
Выплыли сами собой еще три строки:
…Ведь я твоя и кровь и плоть.
Не покидай меня, когда
Над мной безумствует беда.
Поднялся с дивана, прошел к письменному столу и взял тетрадь и ручку. Спиной чувствовал, как Сатана наблюдает за ним.
Вернулся на диван, записал первое четверостишие.
Сидящий в кресле презренно изрек:
— Пиит!
— Не лезь! — сказал Нетудыхин.
— Напрасно стараешься. Все прах. Все тлен. Хоть огнем ты выжги свои строчки.
— Кровью надо писать, кровью! — ответил Тимофей Сергеевич.
— Ага. А еще лучше мочой: она быстрее выветривается.
— Дурак! — сказал Нетудыхин резко. И написал дальше:
Я знаю, воля в том Твоя,
Чтобы распят был ими я.
Но в муке этой роковой
Побудь еще, побудь со мной!
— Жалуешься? — не отставал Сатана. — Ему на меня жалуешься, кляузник паршивый! Между прочим, как мне доложила служба подслушивания, Он собирается тебя навестить.
— Кто? — не понял Нетудыхин.
— Да Тот, к которому ты так взыскуешь. Докатился-таки, наверное, до Него твой истошный вопль. Так что, жди Гостя. Ты удостаиваешься величайшего визита в своей жизни. Но спрос с тебя теперь будет не за то, что ты договор наш объявил недействительным, а за то, что ты меня предал. Уразумел? Держись, субчик-голубчик! Беседы и уговоры кончились! Крестик тебе этот дорого обойдется!
— Не мешай! — почти задыхаясь, отвечал Нетудыхин.
Мысль в нем клокотала, и надо было ее мгновенно зафиксировать, пока она еще не распалась. Нетудыхин продолжал:
Они не ведая творят.
"Распни его! Распни!" — кричат.
Солдаты Рима и евреи,
Я в мир пришел добро посеять.
А что не поняли меня,
Так это заблужденье дня…
В прихожей гавкнул Кузя и замолк. Сатана от неожиданности вздрогнул. Что-то собаке снилось.
— Будешь мешать, — сказал Тимофей Сергеевич зло, — сейчас позову Кузьму. От тебя одни потроха полетят. Усек?
— Шкрябай, шкрябай, — сказал Сатана. — Я подожду.
"Заблуждение, — перечитал Нетудыхин. — Нехорошее слово. Казенное какое-то. Ладно, потом подыщу более точное."
Толпа истерично конвульсировала в его сознании и жаждала распятия Мессии. Старая женщина трясущимися руками тянулась к лицу Иисуса, все пытаясь его оцарапать. Пилат виновато поглядывал в сторону Христа. И Нетудыхин записал:
Пилату стыдно за себя,
Но я ему прощу любя.
Отныне, с высоты Голгофы,
Начнется новая эпоха.
Воды, воды, воды хочу я!
И тычут губку мне сырую,
И обжигает уксус рот —
Прости меня, Искариот.
О миг последний, миг сакральный
В судьбе моей многострадальной!
О как устала моя плоть,
Прими меня, прими, Господь!
Нетудыхин пробежал весь текст и положил тетрадь на стол.
— Ну, — сказал он, — так зачем же все-таки изволили пожаловать? Подпугнуть меня? Ночь, явление Сатаны — еще бы! Устаревший трюк, милорд! Ах, да, еще и Господь, оказывается, собирается ко мне в гости! Скажите, важная птица: Тимофей Сергеевич Нетудыхин! Ты что чушь тут несешь? Или хочешь подсунуть мне какого-нибудь проходимца и выдать его за Творца? Так я и поверил тебе!
— Моя служба меня никогда не обманывает, — сказал серьезно Сатана. — У меня ребята хлеб свой честно отрабатывают. Вы можете мне верить или нет — это ваше дело, но Он будет у вас обязательно.
— Это почему же лично у меня? Я же сомневаюсь в Его существовании.
— Откуда мне знать? Он со мной своими планами не делится. Мне известно только Его правило: для Него каждая душа важна.
— А твои какие тут интересы? Или ты, может быть, переборщил в своих функциях по отношению ко мне и теперь побаиваешься, чтобы тебя не взгрели?
— Ой, ой, ой! Великий страдалец нашелся! Иов! Ваши мучения еще впереди. Я к вам так заглянул, мимоходом. Как к старому знакомому. Ну и, конечно, на крестик взглянуть.
"Ишь ты, тварь, изворачивается!" — подумал Нетудыхин. Но ответил:
— Такие знакомые, как ты, дражайший, у меня еще на Воркуте валенки увели.
Тимофей Сергеевич посмотрел на окно, за которым зияла черно-синяя ночная бездна. А действительно, что можно сказать Творцу, если такая встреча вдруг представилась бы? О чем-то Его просить? Или объясниться в любви, в которой Он, может быть, совершенно не нуждается? Нет, не верил Нетудыхин в эту столь ошарашивающую новость. Просто этот провокатор опять что-то задумал и подсовывает ему своего кадра вместо Творца.