Публика облегченно вздохнула и повалила на выход.
— Тима! — услышал Нетудыхин сзади себя чей-то голос. — Ты б ему показал что-нибудь, чтобы он заткнулся. Еще такого в моей практике не было — раздевать человека на совещании. Хам! Но ты молодец, не растерялся! Дай я пожму твою лапу, — Страховская, улыбаясь, от души пожала руку Нетудыхина.
Подошел Дима Прайс.
— Ну, — сказал он, — что я тебе говорил? "По достоверным сведеньям, источник которых я здесь не хочу назвать…" — кагэбист, падла! Откуда его занесло к нам? Ты не вспомнил, случайно, где ты его видел?
— Вспомнил.
— Где?
— В Иерусалиме, — сказал Нетудыхин вполне серьезно. — За плечами Иисуса Христа.
— Ну, я же говорил, блядь, кагэбист! И ты смотри, какой лютый и напористый! Прямо бес настоящий! — сказал Прайс и своей догадкой крайне изумил Нетудыхина. — Слушай, старик, у меня коньячок есть хороший. Пойдем, по пять капель жахнем.
— Дима, после такого собрания, ты что?! Тут голова раскалывается.
— У меня тоже. Как раз и подлечимся. Ну, по паре капель, не больше. Жахнем — и по домам разбежимся. Играть не будем.
— Да, знаю я тебя, — сказал Нетудыхин. — Тебе только доску покажи, — но заколебался.
— Ну так что, идем или нет? — переспросил Прайс.
— Ладно, пошли, — согласился Тимофей Сергеевич. — Но только по пять капель — завтра куча уроков.
— По пять с половиной. Я думаю, от лишней полкапли тебе хуже не станет.
И они пошли в спортзал к Прайсу лечиться от головной боли.
На следующий день разговор, начатый на собрании, неожиданно продолжился. Столкнувшись утром в вестибюле с Бузылевым, Тимофей Сергеевич спросил школьного астронома:
— Костя, что ты там вчера говорил о переходе материи в энергию? У тебя есть литература по этой теме?
— По энергетизму? Ну а как же, кое-что есть.
— Можешь дать?
— Ну.
— Принеси, пожалуйста. На недельку. Я хочу посмотреть, что там ученый мир говорит на этот счет. А вообще, ты извини меня за неуместное любопытство, из твоего вчерашнего выступления я так и не понял, веруешь ты в Бога или нет?
— Да хрен его знает, если правду сказать, — откровенно ответил Бузылев. — Иногда, как подумаешь отстраненно, — и готов верить. Ведь махина-то какая, а! И все четко работает, все просчитано, подогнано друг к другу. А иногда, как засомневаешься до дна до самого, — и не веришь: одна мерзость вокруг тебя снует. Где ж Он там? Чем Он занят? Мне вообще кажется, что современная научная картина мира несколько перекособочена: она недостаточно уделяет внимания исходной точке бытия. Мы открыли законы небесной механики, наблюдаем за их функционированием, с другой стороны — дошли до строения атома и от него танцуем. Но ведь атом — это уже определенный результат предшествующего преобразования. Это кирпичик, при помощи которого продолжалось дальнейшее строительство Вселенной. А что было все-таки в начале, до появления атома? Внеатомный вид материи, плазма? Праматерия? Тогда надо всю картину бытия рассматривать как последующую эволюцию этой праматерии.
— Но ведь оно так и есть!
— Так-то оно так, да не совсем так. Мы смотрим на атом через призму уже наличной Вселенной. А надо бы смотреть наоборот, через призму структуры доатомной материальной наличности. Могла ли она быть иной? Или она все-таки была изначально обречена закончиться таблицей Менделеева? Сегодняшнее состояние Вселенной — это единственный ее вариант или возможны другие? Я, например, не могу себе ответить на эти вопросы. Ибо при единственно возможном варианте нужно предположить чью-то волю, программу, Великого Конструктора. Тогда мир имеет начало, и Божественный волюнтаризм становится всеопределяющим фактором. Вот почему так первостепенен вопрос, что было в самом начале.
— "В начале было Слово", — сказал Нетудыхин, взглянув на Бузылева.
— Нет, Гердер утверждал, что в начале было Дело. Хотя не исключен и вариант со Словом. Но в таком случае всю физику надо послать на три буквы.
Они оба рассмеялись и разошлись по своим классам.
Эти раскалывающие душу сомнения были, конечно, ведомы и Нетудыхину. Однако тот безапелляционный экстремизм по отношению к верующим, который Бузылев обнаружил вчера на собрании, был Тимофею Сергеевичу чужд. Дорога к Богу непредсказуема, и христианство начинало свой путь именно с секты.
В этот же день, после уроков, у Нетудыхина состоялась беседа с Дашей Надлонок, где он, впрочем, сам вдруг оказался в роли притеснителя.