И она помотала, оставив все свои дворовые дела, моля Бога только о том, чтобы кум Илья не оказался с утра сильно пьяным.
— Ну, я тоже пошел, — сказал Тимофей Сергеевич. — А то еще кто-нибудь на пруду уведет мой рюкзак.
— Давай, — сказал Василий Акимович. — Спасибо тебе. Ты меня здорово выручил. Будешь как-то, может, у нас — заскакивай. Мы люди простые, чего там. Удачи тебе.
Они пожали друг другу руки.
Нетудыхин вышел со двора и припустил к пруду. Но оказалось, волновался он зря: все было на месте. И самое удивительное, что рыбалка у него в тот день получилась на редкость удачная. Вечером, добираясь домой, он тащил рюкзак рыбы.
Недели через три, в субботу, Нетудыхин вновь заявился на пруду. После рыбалки заглянул к Василию Акимовичу. Тот уже шкандыбал по двору с палочкой и был искренно обрадован появлению Тимофея Сергеевича.
Отнеслись к нему, конечно, как к дорогому гостю. Соответственно накрыли стол. Оказалось, что с Василием Акимовичем в доме живет еще мать жены, глухая бабка Авдотья. В армии служат два сына-близнеца. Василий Акимович показывал Тимофею Сергеевичу их фотографии и, прихлопывая по ним ладонью, пьяненький, гордо произносил: "Орлы"! "Орлы". Между прочим, служили в стройбате…
Засиделись допоздна. Пришлось Нетудыхину заночевать у Василия Акимовича.
С того вечера всякий раз, как Тимофей Сергеевич появлялся на пруду в Победоносном, он забегал на минутку к Василию Акимовичу. Привозил ему из города то крючки дефицитных размеров, то тонкую цветную леску, — словом, они, несмотря на всю разницу в возрасте, закорешевали.
Глава 17
На отдыхе
В тот отпускной приезд Нетудыхина жизнь семьи колхозного механизатора стала открываться Тимофею Сергеевичу во всех своих заботах и тяготах. И по мере того, как он с ней знакомился, его собственная представлялась ему жизнью сибарита.
Поднимались они, Василий Акимович и Анна Петровна, в половине пятого утра. Двор, наполненный живностью, уже поджидал их появления. Вся эта свора, завидев хозяйку или хозяина, начинала хрюкать, крякать, кудахтать и требовала жрать.
Нетудыхин не понимал, зачем нужно было держать столь хлопотное хозяйство. Оказалось, надо. На колхозные заработки не проживешь. А в деревне всего один захудалый магазинишка, в котором практически, кроме папирос, водки и разной хозяйственной дребедени, ничего нет. Хлеб, правда, три раза в неделю завозили из Покровского. За всем остальным ездили в город. Накануне же праздников обычно деревня снаряжала гонцов в Москву. Оттуда привозили колбасу, сыр, элементарную сельдь, другой дефицит. Так что, если ты хотел быть сытым, всю эту многоголосую свору нужно было держать.
Дворовая живность, однако, составляла лишь одушевленную часть хозяйства. Вторую его половину занимали яблоневый сад и огород. Они тоже требовали затраты сил и времени. И выходило, что вся жизнь расходовалась на добычу пищи насущной. Именно она, эта добыча, становилась основным смыслообразующим фактором жизни. Жить, чтобы есть. И есть, чтобы жить. Человек замыкался в каком-то производяще-пожирательном цикле. Постепенно он духовно скудел и оскотинивался. Никакой там культуры не виделось и не просматривалось. Культура здесь исчерпывалась игрой на баяне безногого Кости Федосова, молодежными сходками в зимние вечера у кого-нибудь на дому да редкими свадьбами, на которых всем известная Нинка Ушлакова, захмелев, танцевала и пела под Мордасову своим пронзительным сопрано: "И жить будем, и гулять будем! А смерть придет, помирать будем!" Словом, это было обыкновенное крепостное рабство, прикрытое лозунгами о необходимости жертвы для лучшей жизни будущих поколений — коммунистический вариант христианской аскезы, — упакованное в единство интересов партии и народа, и тем не менее — рабство, в котором положение барина заняло государство. Впрочем, идеологическому обоснованию такого образа жизни никто не верил. Его просто не принимали всерьез. Но магически на всех действовало одно слово: "Надо!" Надо вовремя посеять и вовремя собрать урожай. Надо выполнить поставки государству. Надо думать об урожае следующего года… В правлении колхоза, в Покровском, круглогодично висел плакат, призывающий крестьян отдать все силы для выполнения задач, поставленных перед колхозниками партией. Время от времени менялся только порядковый номер съезда.
Самым же удручающим было то, что крестьяне давно свыклись со своей участью. Их совсем не возмущал такой каторжный удел. Рабы потому и остаются рабами, что их участь представляется им естественной. Как только они начинают задумываться над вопросом, почему это все же так ведется, они становятся на стезю человека бунтующего.