— Жрец готов стать «гонцом к Одину», он готов подняться на плаху, кхир-гар-га!
— Я уже поднялся на нее, недоумок, — проворчал жрец.
— Он уже… — начал было Ржущий Конь, но даже он запнулся на полуслове, встретившись с испепеляющим взглядом Рьона Черного Лося.
— Ты свободен, Бьярн Кровавая Секира! Неси позор своего отказа от воли жребия вместе с их крестом и Христом! — указал жрец на королеву и ее свиту. — И пусть род твой помнит о твоей «храбрости». Я сказал: ты свободен, Бьярн! — выкрикнул он так, что едва не захлебнулся собственным криком.
18
Почему этот приземистый длинношерстый конек вдруг вырвался из рук княжеского конюшего Богумила; как произошло, что медлительный, ленивый пони, за смирный нрав свой прозванный Коськой, неожиданно взбунтовался и во всю прыть понесся с маленькой княжной Елизаветой в седле в сторону речной поймы, этого понять не мог никто. Конюший с криком бросился догонять, двое крестьян, оказавшихся неподалеку, попытались бежать наперехват ему, но и они тоже не успели преградить путь беглецу, который с ходу бросился в реку и поплыл на тот берег.
Маленькая княжна сильно испугалась, но, бросив поводья, ухватилась за высокий передний край седла и молчаливо пыталась удержаться в нем.
— Спрыгни с него, спрыгни! — кричал ей юноша-рыбак, занимавшийся ловом у того берега реки, пока пони шел по мелководью, затем советовал: — За гриву хватайся! — пока лошадка резво переплывала глубокую часть русла.
Он сумел спасти княжну, когда, вновь оказавшись на мелководье, лошадка неожиданно споткнулась, упала на передние ноги, погрузившись мордой в воду, а Елизавета вылетела из седла через ее голову и стала тонуть в небольшой выбоине.
До берега было недалеко, поэтому прыгнувший в речку рыбак быстро извлек ее из течения и посадил в лодку, а затем, когда лодка застряла в прибрежном иле, донес до него девчушку на руках. Но как только он ступил на болотистое побережье, пришедшая в себя спасенная тут же потребовала, чтобы спаситель поставил ее на ноги.
— Тебе кто это позволил дочь самого великого князя на руки брать?! — поразила она парнишку и заявлением своим, и странной суровостью голоса. — Кто ты, откуда тут взялся?
— Радомиром меня зовут, — растерянно произнес этот рослый худощавый рыбак.
— И пусть зовут, — с непонятным для парнишки вызовом и с гонором произнесла Елизавета.
Вода была еще достаточно холодной, но княжна стояла на весеннем ветру, гордо вскинув подбородок и совершенно не обращая внимания на то, что из мокрой одежды ее по красным сапожкам стекают ручьи, столь холодные, что, казалось, вот-вот начнут замерзать на влажной, каменистой земле. Тем временем лошадка остановилась шагах в десяти от нее и, пофыркивая да встряхивая с шерсти влагу, принялась мирно пощипывать сочную луговую траву, словно только для этого и переправлялась через речку.
— Мой отец — княжий лесничий.
— И пусть будет княжим лесничим, — неожиданно овладел Елизаветой странный какой-то дух противоречия.
— Мы живем здесь, недалеко, в лесу; там ты отогреешься, а мать напоит тебя горячим молоком.
— Горячим молоком она будет отпаивать тебя, — тряхнула мокрыми, золотистыми локонами Елизавета. — А меня будут отпаивать на том берегу.
— Хорошо, — пожал вздрагивающими от холода плечами паренек, — садись в лодку, переправлю назад.
— Сама переправлюсь. Приведи сюда Коську.
— Кого-кого?!
— Коня моего Коськой зовут, разве не понятно? — вскинула подбородок княжна.
— Неужели опять решишься сесть на него?! Чтобы еще раз поносил?
— На коне приехала сюда — на коне и уеду, — едва сдерживая дрожь, проговорила Елизавета.
— А если сбросит посреди реки, кто спасать тебя будет?
— Ты-то здесь для чего? — вскинула брови княжна.
— Рыбу ловлю.
— А теперь меня спасать будешь. На лодке своей рядом плыть будешь и спасать, — проговорила девчушка, наблюдая, как на том берегу, нервно жестикулируя, переговариваются между собой конюший и косари.
— Но в лодке лучше, чем опять лезть в холодную воду!
— Тебе, отроку, не дано знать, что для меня лучше, а что нет.