– А твоя мамаша отравила не меньше тридцати человек! – заорал в ответ Винокур. – А отец вообще пошел работать в НКВД, чтобы убивать людей, так сказать, на работе. Он ведь в тридцатые и сороковые годы служил палачом!
Убийцы, убийцы и убийцы… Они были моими родственниками и определили мою судьбу. И, самое ужасное, я была одной из них.
Родители, похоже, были готовы сцепиться. И мама могла вновь совершить убийство. Поэтому я подошла к кровати. Отец засюсюкал:
– Ника, моя малышка, я в восхищении. Ты убиваешь и еще на этом зарабатываешь! Надо возблагодарить Господа, что я не кокнул тебя тогда в Подмосковье!
– Не смей марать имя божье! – встряла мама. – Да, признаюсь, зло до сих пор живет во мне. Каждый день и в особенности каждую ночь меня гложут мысли о том… о том, что я снова могла бы убить. Но я поборола в себе беса! С той ночи я никого не убила!
Вот почему мама ушла в монастырь, поняла я.
– И ты, Оксана…
– Ника! Она – Ника! – заявил отец. – Ника Соловьева, фотограф и по совместительству киллер. Извини, дочка, что спалил твою галерею, твою главную работу, с языческим храмом, я взял с собой.
– Оксана! – прогрохотала мама. – Оксана и только Оксана! Да, бесы сильнее нас…
– Не бесы, а гены, – возразил отец. – Никакой идиотской мистики, а только биология. Мне души убиенных не являются, иначе бы у меня в спальне каждую ночь было столпотворение, как на площади Трех вокзалов. Только гены! Поэтому, Ника, ты и стала убийцей. Вся в нас, твоих родителей!
Как ни прискорбно, но он был прав.
– Не слушай его! – выкрикнула мама. – Он и есть главный бес! Да, в тебе живет желание убивать, но ты должна противостоять ему. Так же, как я. И я, дочка, помогу тебе. Уйди в монастырь, замоли грехи, и ты обретешь новую жизнь!
– А сколько монашек окочурилось за время твоего там пребывания? – ехидно осведомился отец. – Не ври, что не убивала! Конечно, убивала! Потом, конечно, опять каялась… и снова убивала. Я же тебя знаю! Тебе убивать надо, как когда-то трахаться!
И мама набросилась на отца. Вообще-то я не имела ничего против, если бы маньяка, каковым был Винокур, кто-нибудь придушил или забил до смерти, но не могла допустить, чтобы это сделала моя родная мать.
Оттащив ее, я убедилась, что отец все еще прочно привязан к кровати.
– Ника, видишь, она психопатка! Она еще хуже меня! – вопил он. – Потому что я, по крайней мере, не ханжа. Да, я убиваю, потому что мне это нравится. Просто убиваю, и никаких гвоздей. А твоя мамаша, ханжа, убивает, потом стоит, подвывая, на горохе перед своими бородатыми иконками, а затем снова убивает!
Винокур, то есть мой отец, помолчал пару секунд и вдруг сделал мне кошмарное предложение:
– Думаю, Ника, совсем классно убивать вдвоем – особенно если убивают отец и дочь. Присоединяйся ко мне! Мы такое устроим!
Тихо плача, мама сказала:
– Оксана, не слушай беса. Он желает затащить тебя в свои сети. Уйди в монастырь. Я научу тебя, как противостоять злу.
– Чего ему противостоять, если уже на совести столько людей? – перебил ее Винокур. – Ника, отвяжи меня, и мы вдвоем совершим наше первое совместное убийство – отправим на тот свет эту чертову монашку.
Он предлагал мне убить родную мать!
– Оксана, я дала обет и теперь не могу убивать, – заявила мама. – Но мир станет чище без этого монстра. Убей его, дочка, и мы вместе отправимся в монастырь. Убив его, ты станешь только чище! Потому что он – бес!
Мои родители опять сцепились в словесной перепалке. И даже не заметили, как я вышла в общий коридор и закурила. Отец был прав – зло во мне неискоренимо. Как бы я ни старалась, мне не перебороть его. Монастырь не выход. Но и освободить Винокура и на пару с ним убивать ни в чем не повинных людей – тоже не выход. Что же мне делать?
Похоже, тот, кто поставил меня в эту ситуацию, получал небывалое удовольствие. Божественное. Или, кто знает, дьявольское.
Наконец я приняла решение. Единственно правильное. Другого быть не могло.
Я вернулась в комнату – мои родители все еще жарко спорили, так и не заметив моего отсутствия. И мама была готова убить отца. То есть нарушить обет и снова стать убийцей.
– Мама, уйди! – сказала я.
И она беспрекословно подчинилась. Когда монахиня скрылась в коридоре, я склонилась над отцом. Тот, неверно интерпретировав мои намерения, удовлетворенно закивал:
– Молодец, Ника! Моя девочка, моя! Но зря ты ее отпустила. Ничего, сейчас развяжешь меня, и мы откроем сезон охоты на нее.
А затем он увидел, как я достала один из его ножей. И его глаза округлились. Отец заерзал, пытаясь освободиться.
– Ника, девочка моя, все недоразумения в прошлом! Если бы я тогда, в своем подмосковном доме, знал, что ты моя дочь, то никогда бы не причинил тебе ничего плохого. Ника, что ты задумала? Нет, не делай этого! Ника, ты ведь все равно не убежишь от себя…