Свое первое убийство я совершила в возрасте шестнадцати лет. А к тому времени уже много лет находилась на попечении советского государства. И была в курсе того, что родители от меня не отказались, хотя в детских домах, где я успела побывать, было много отказников. Имелись там и дети тех, кого лишили родительских прав.
То есть с прочими ребятами все было более-менее понятно. А вот что приключилось со мной, никто не знал. И это меня интересовало. Хотя бы потому, что по детскому дому, в котором я оказалась в возрасте восьми лет, вдруг распространился слушок: мои родители – психи, которых содержат в дурдоме в отделении для буйнопомешанных.
Одно дело оказаться в новом детдоме совсем крошкой, и другое – когда тебе уже восемь лет. Потому что детдомовцы взрослеют намного быстрее своих сверстников, растущих в семьях.
В приюте, куда меня определили, имелись свои группировки, свои вожаки и свои «неприкасаемые». Тогда, в возрасте восьми лет, я была довольно неуклюжей, склонной к полноте, а в экстремальных ситуациях к заиканию бледнолицей девчушкой. Поэтому в первый же день, в первый же час, вернее даже, в первую минуту моего пребывания там мое место определилось – меня зачислили в разряд «лохов».
Я помню тот на редкость жаркий сентябрьский день, когда впервые переступила порог моего нового жилища, детского дома, расположенного в Подмосковье. До того я жила в Ярославской области, а еще раньше – под Ленинградом.
Располагался детский дом в бывшей дворянской усадьбе, центральный корпус представлял собой ветхий, но все еще величественный дворец с дорическими колоннами и гипсовыми львами у входа. Учреждение было какое-то особое, экспериментальное, где воспитывались только девочки.
Вначале меня поразило само здание – еще бы, вдруг выяснилось, что я буду жить в настоящем дворце. (Детский дом, в котором я пробыла около полугода до этого, закрыли на капитальный ремонт после пожара, моих подруг отправили в другое место, а вот меня сюда, в это подмосковное заведение.) Я зашла в огромный холл, в котором веяло прохладой и стояла тишина. Но тишина длилась от силы пару минут, потому что прозвенел звонок – и раздались крики, топанье, появились дети различных возрастов.
С опаской поглядывая на них, я жалась в сторонке и пыталась понять, кто же из них станет моими новыми друзьями. Причем отчего-то пришла к выводу, что новый детский дом, расположившийся в бывшем княжеском дворце, станет для меня тихой гаванью.
Как же я ошиблась!
Когда на лестнице появилась колоссальная фигура, чем-то напоминавшая мне Винни Пуха из мультфильма, я сразу ее заметила. Это была чрезвычайно полная и чрезвычайно некрасивая девочка, вернее, девица-переросток с черными усиками над верхней губой и уродливыми красными прыщами по всему лицу.
Я обратила внимание на то, с каким почтением расступаются прочие обитательницы детского дома, уступая дорогу жирнячке. Ее сопровождала группка из нескольких девок, которые, как я узнала позднее, были ее преданными подругами, а вернее – «шестерками».
Шароподобная особа шествовала по ступенькам, посматривая на всех, как работорговец на невольников. Заметив у какой-то девочки конфету, толстуха нахмурила косматые брови, и одна из «шестерок» протянула к той руку. Девочка беспрекословно отдала конфету.
– Ты что, дурку включила? Это же не все! Ну-ка, живо гони все свои запасы! Я знаю, тебе бабка постоянно присылает вкусненькое! – произнесла жирная особа неожиданно тонким, каким-то писклявым голосом.
Контраст между монументальной внешностью и кукольным голоском был столь смешон, что я не выдержала и прыснула. И только потом заметила, что больше никто не засмеялся. И не только не засмеялся, но и улыбки, даже тени улыбки себе позволить не посмел. На лицах двух, если не трех десятков девочек застыло мученическое выражение, этакая смесь покорности и ужаса.
Не обращая внимания на несчастную жертву, которая протягивала дрожащими руками кулечек, на дне которого покоилось несколько конфет, жирнячка двинулась ко мне. Зато одна из ее «шестерок» с жадностью вырвала кулечек со сладостями из рук девочки да еще заехала ей ладонью по лбу. Девочка со всего размаху села на пол. Наверняка ей было больно, но она даже и пикнуть не посмела, только на глаза ее навернулись слезы.
Толстуха тем временем подошла ко мне. Вокруг меня образовалось кольцо из зевак. На лицах некоторых я видела сочувствие, но в большинстве своем – нескрываемую радость и облегчение. Как будто они были счастливы, что не попали под горячую руку монументальной особе.
– Кто такая? – спросила жирнячка у своей свиты.
Несмотря на то что явно попала в переплет, я снова прыснула. Уж слишком писклявый и противный голос был у прыщавой толстухи.