– Он меня изнасиловал! По нему тюрьма плачет!
Я заметила мечущийся взгляд Автогена, его дрожащие губы и налившиеся кровью уши. Он попытался возразить, но один из милиционеров, чем-то похожий на нашего прежнего директора, сухо сказал:
– Геннадий Януарьевич, вам есть что сказать? Вы хотите сделать заявление?
– Это неслыханно… – проблеял Автоген. – Да, хочу! Только не в присутствии этой особы! Уведите ее!
Мне пришлось выйти в коридор, где уже толпились разбуженные визитом милиции воспитанницы и учителя. Судя по тому, что Автогена допрашивали, причем долго, его короткой эре пришел конец.
Я уже представляла себе, как его, закованного в наручники, выведут прочь из детского дома, запихнут в «уазик» и увезут туда, где и положено быть подобным ему преступникам.
По коридору промаршировала Морковка, спешившая на выручку своему боссу. Она на ходу бросила на меня полный ненависти взгляд. Ничего, этой особе тоже придется убраться восвояси. Потому что такие, как она, здесь явно не нужны!
Наконец дверь распахнулась и оттуда, как я и ожидала, вышли милиционеры в сопровождении Автогена. Только наручников на нем не было, и это несколько подпортило общую картину. Но какая разница – в наручниках или без, главное, что мы от него избавимся, окончательно и бесповоротно.
Но милиционеры и не думали брать директора под белы рученьки и уводить вниз по лестнице к «уазику». Вместо того они обступили меня, и Морковка, тыча в меня пальцем, заголосила:
– Врет, курит, пьет! И теперь, как выясняется, еще и поклеп на честных людей возводит! Ну что же вы, товарищи милиционеры? Вам надо ее как следует допросить!
Милиционеры взяли с собой не Автогена, а меня. И вместе с нами поехала и Морковка, у которой, как оказалось, папаша и старший брат работали в милиции и были хорошими знакомыми начальника отделения, куда я обратилась.
В отделении со мной беседовал этот самый начальник, причем вел себя так, будто я не жертва, а преступница. А потом меня отправили к злобной толстой врачихе, которая после осмотра пришла к выводу, что действительно имеются следы полового акта, но никаких доказательств того, что я была подвергнута насилию, нет.
– Сколько тебе лет? Пятнадцать? Половую жизнь давно ведешь? Чего молчишь? С кем гуляла? С каким-нибудь алкашом? А потом решила вину переложить на вашего замечательного директора? Я с семьей Геннадия Януарьевича знакома, он великолепный, чуткий человек! Прирожденный педагог!
Все закончилось тем, что мое заявление к рассмотрению не приняли, ибо врачиха объявила, что я историю об изнасиловании выдумала. В итоге меня поставили на учет, а потом отвезли обратно в детский дом.
Когда я прошла в холл, то первой меня встретила там Морковка. И, схватив за волосы, поволокла в карцер. Причем там даже не оказалось кровати, только вонючий тюфяк лежал в углу.
В карцере меня продержали две недели. Но хуже всего то, что каждый вечер ко мне наведывался Автоген. Нет, директор больше не пытался меня изнасиловать и даже не заходил внутрь, а только через крошечное зарешеченное окошко вел «душеспасительные» беседы, оставаясь по другую сторону двери, в коридоре.
– Что, Соловьева, думала, сумеешь меня победить? Куда там! Такая сопливая дура – и со мной тягаться… Но знаешь, секс с тобой мне не понравился. Какая-то ты закомплексованная. Есть в нашем детдоме девчушки и порезвее, посообразительнее!
И тут до меня дошло – конечно, я была не единственной жертвой этого изверга! Меня Автоген изнасиловал наверняка не потому, что я ему так уж понравилась, а из желания продемонстрировать свою безграничную власть надо мной. И это ему удалось…
– Вас все равно рано или поздно выведут на чистую воду! – воскликнула я, не сдержавшись. – Потому что я снова пойду в милицию. Только не к вашим дружкам, а к тем, кто над ними стоит. И мне поверят. А заодно сообщу и вашему начальству. Напишу даже министру, вот!
Автоген вздохнул:
– Да, ты такая, Соловьева, настырная и боевая. И я могу себе представить, что ты отправишься в Москву на прием к министру. И к тебе прислушаются… Но знаешь, я этого не боюсь! Потому что никуда ты больше отсюда не выйдешь. Будешь сидеть в карцере, пока я не прикажу тебя выпустить. А ведь может статься, что ты, личность нервная и неуравновешенная, еще и с собой покончишь!
Мерзавец откровенно заявлял, что убьет меня, если я буду мешать ему насиловать моих подруг! Вот ведь зверь! И тут я вдруг поняла простую и теперь явную мне истину – Автоген должен умереть. Сделать это могу только я сама, кто же еще…
– Кстати, Соловьева! – вклинился в мои мысли голос директора. – Твоя подруга Тоня такая страстная, если ее довести до кондиции… Но если будешь болтать, твоей Тоне будет очень и очень плохо!