Дикте резко замолчала.
И почти сразу же в пещеру шагнул высокий воин, снимая глухой конегривый шлем.
Серебряные львы с поножей гостя оскалились в лицо старухе; одинокая седая прядь упала воину на глаза, он отбросил ее и в упор посмотрел на застывшего Алкида.
- Ты помнишь меня? - ясно и звонко прозвучал вопрос.
- Да, - Алкид нарочито медленно потянулся, словно после долгого сна, - я помню тебя, Арей-Эниалий. Когда-то я отказался быть твоим возничим.
- Зато сегодня я пришел наниматься к тебе в провожатые, - Арей выхватил из ножен меч с рукоятью из слоновой кости и швырнул оружие Алкиду; тот поймал его на лету.
- На Флегры? - негромко спросил Алкид.
- На Флегры.
- А ты уверен, Эниалий, что я пойду драться за Семью?
- Уверен. Я догадываюсь, что у тебя есть и помимо Семьи веские причины участвовать в Гигантомахии; но одну из них я знаю наверняка.
- Какую?
- Твой брат уже на Флеграх.
И Арей вышел из пещеры, даже не оглянувшись, чтобы проверить, следует ли за ним Геракл.
10
Над Флегрейскими Пустошами опасливо вставало солнце.
...Сегодня тот, второй, словно что-то предчувствуя, не подавал признаков жизни, спрятавшись в самом дальнем уголке сознания или даже еще глубже, в темных запутанных галереях его внутреннего Тартара, куда Эврит не смел заглянуть - и бывший басилей Ойхаллии, бывший глава Салмонеева братства, бывший Одержимый Эврит-лучник, а теперь герой Тартара все с тем же именем, потому что Гигантом он не звал себя никогда, и Одержимые-няньки к этому уже привыкли...
Еле-еле вспомнив, о чем он только что думал, Эврит наконец вздохнул полной грудью и огляделся по сторонам более-менее осмысленным взглядом.
Это удавалось ему нечасто - сознание то и дело туманил тот, второй, (вернее, первый, живший в этом теле до Эврита), которого так и не удалось убить до конца. Да, Эврит сумел подавить примитивное мышление юного Гиганта, но полностью уничтожить душу своего внука бывший басилей не смог. Он ходил, ел, дышал, стрелял из лука - все навыки прекрасно сохранились разговаривал с Одержимыми, но в то же время его разум, тень его бессмертной души всегда ощущала слабое, но настойчивое давление чужого и жуткого присутствия. Эврит грезил наяву, речь его становилась бессвязной, фантасмагорические видения роились внутри и снаружи - плачущие кровью скалы, огромный, довольно агукающий рыбий хвост, глотающий вереницы покорно бредущих к нему бесплотных призраков, усеянное слезящимися глазами небо, полуразложившиеся лица Одержимых-нянек...
Иногда он вспоминал встречу с Амфитрионом-Иолаем и всегда недоумевал: почему этот упрямый, несговорчивый человек сумел до конца убить душу своего внука, самолично захватив власть над телом?!
Он, Эврит-лучник, не смог - но, небо свидетель, не потому, что не хотел!
В редкие минуты просветления - как, например, сейчас - Эврит отчетливо сознавал, что сходит с ума; что он уже безумен - три с лишним года, которые он делил растущее тело с побежденным, но не уничтоженным внуком, не прошли даром.
"Нельзя безнаказанно заигрывать с Тартаром, - подумал он с горечью. Мы пытались использовать Павших, они пытались проделать то же с нами... Можно ли без потерь для обеих сторон развязать создавшийся узел? Или его можно только разрубить?!"
Побывавший на Флеграх около года назад Лаомедонт-троянец тоже мучился этим вопросом, но и вдвоем они не нашли ответа.
Эврит вздохнул еще раз и обвел взглядом детскую половину Флегрейских Пустошей - ровный ковер бархатисто-черного пепла, редкие окраинные холмы, лениво гоняющиеся друг за другом вокруг центрального жертвенника ("Обеденного стола", - усмехнулся он) дети-Гиганты... Гиганты - для богов. А для него и советующихся о чем-то Одержимых-нянек - дети. Внуки. Смертные потомки людей и Павших. Герои, не осознающие своего предназначения...
А каково оно на самом деле, это предназначение? И уверен ли сам Эврит в том, что знает это?
Сейчас Эврит не был уверен ни в чем.
Именно в этот миг на вершине близлежащего холма засеребрились нити открывающегося Дромоса.
Семья пришла на Флегры.
Эврит мог бы не узнать хромоногого Гефеста или Артемиду-охотницу; в конце концов, он мог не узнать даже Зевса-Бротолойгоса, поскольку до сих пор видел лишь его культовые изображения, имеющие мало общего с оригиналом - да и не было Зевса среди явившихся на Флегрейские поля Олимпийцев.
Но своего учителя и палача, златолукого Феба-Аполлона, Эврит не узнать не мог!
И губы уродливо-прекрасного подростка, из глазниц которого глядел на мир старый Одержимый, растянулись в зловещей ухмылке.
Так встречаются волки из разных стай.
Эврит медленно поднял лежавший рядом лук, проверил тетивы, рабочую и запасную, перекинул через плечо ремень колчана со стрелами - хвала нянькам, снабдили всем, чем надо! - и, так же не спеша, натянул лук и наложил на тетиву первую стрелу.
Он никуда не торопился.
Олимпийцы пришли на Флегрейские пустоши без Геракла - что ж, прекрасно! Если все произойдет, как было задумано, Эврит и сам справится потом с Гигантами.
Правда, в приближающейся Семье недоставало Зевса и еще некоторых богов; это настораживало.
Дромос на холме засветился сильнее, и Эврит, покосившись на очередного гостя, довольно хмыкнул: помяни Громовержца - он и объявится!
И, спокойно прицелившись, как на рядовых состязаниях, пустил первую стрелу в грудь гордо шествовавшего впереди Семьи Аполлона.
Попал.
Бог пошатнулся, с удивлением глянул на торчащее из его тела дубовое древко со светло-сизым оперением, одним движением вырвал его, отшвырнул прочь - и безошибочно устремил гневный взор на достававшего из колчана вторую стрелу Эврита.
Золотой лук воссиял в руках Феба, но выстрелить Олимпиец не успел.
Игравшие у алтаря дети заметили гостей и неторопливо, вразвалочку побежали к ним.
Существа вроде этих были для юных Гигантов когда жертвами и пищей, когда - забавными игрушками, но в конечном итоге все равно - пищей.