- Лаодамия! Дочь басилея Акаста!
Один из насильников оборачивается и неторопливо идет к Иолаю, даже не обнажив меча. Приблизившись, он делает короткое, неуловимое движение плечом - и мир взрывается в голове Иолая.
Он лежит на полу, а кулачный боец молча стоит над ним, ожидая, пока Иолай поднимется.
Но Иолай не поднимается.
Правая нога его цепляет щиколотку кулачного бойца, а подошва левой резко бьет в колено сбоку и чуть наискосок. Слышен хруст, солдат вскрикивает и падает - Иолай помогает ему упасть поближе, привстает и спиной рушится на кулачного бойца, вольно раскинув руки.
Локти тяжело гремят по доспеху, солдат вскрикивает и стонет, но это уже неважно, потому что Иолай стоит с чужим мечом в руке и ждет второго нападающего.
Почему тот медлит?!
Задумчиво поигрывает клинком, потом сует его в ножны и снимает шлем.
Перед Иолаем - Кастор Диоскур.
Седой мужчина шестидесяти лет.
- Только покойный Автолик, сын Гермеса, или Амфитрион-лавагет из Фив могли проделать такое с моим братом Полидевком, пусть даже и состарившимся! - искренне смеется лаконец. - У кого из них ты учился, герой? - хотя, судя по возрасту, у Амфитриона ты учиться вообще не мог... Значит, Автолик?
- Радуйся, Кастор! - Иолай бросает меч севшему Полидевку; меч падает рядом, звеня. - Я - Иолай, внук Амфитриона, возничий Геракла!
"А что я еще могу сказать тебе, старый друг?" - мысленно добавляет он.
- Наслышан, - только и отвечает Кастор.
Одно слово; дорогое, железное слово.
Третий солдат отпускает замолчавшую девушку - Лаодамия почему-то и не думает убегать - и тоже снимает шлем.
- Извини, Иолай, не узнал в горячке, - виновато бубнит Пелей, русоволосый стройный северянин, совсем не похожий на здоровяка-Теламона, своего родного брата. - Бери что хочешь из добычи, только не сердись... Договорились?
Лаодамия тихо плачет над телом отца.
То, что это убитый Акаст, ясно без слов.
- За что вы его? - спрашивает Иолай, понимая, что опоздал.
- За дело, - твердо отвечает Пелей, и видно, что он еле сдерживается, чтобы не пнуть труп. - Подставил меня, сволочь! Я же жил у него, у Акаста, а его жена сперва в постель ко мне лезла, потом, как я погнал стерву, оклеветала меня перед мужем! Ну Акаст и разгневался... напоил меня, гад, бросил безоружного на Пелионе, еще и кентавров натравил... Спасибо дедушке [дочь кентавра Хирона, Эндеида, была матерью Пелея и Теламона] Хирону помог отбиться!
- Ты уверен?
- В чем?
- Что Акаст поверил жене, что именно он напоил тебя, что натравил кентавров?! Может, ты сам напился, заснул - а тут случайно кентавры?!
- Да ну тебя, Иолай! - неуверенно улыбается Пелей. - Ты прямо как скажешь... Я богов спрашивал, и все оракулы в один голос - Акаст виноват! А Диоскуры вызвались мне помочь...
Иолай молчит.
- Эх вы... аргонавты! - наконец бросает он, глядя на Диоскуров, и те затихают под его взглядом; потом берет за руку плачущую Лаодамию и уходит.
Никто не пытается его остановить.
3
Сухая, мертвая плоть леса, одного из немногих лесов равнинной Фессалии, покорно трещала, сгорая в костре, оставляя после себя пепел, сизый дым и тепло покоя.
"Оставляем ли мы после себя что-то большее?" - думал Иолай, обнимая притихшую девушку.
Лаодамия уже не плакала, глядя на костер - он напоминал ей пожарище родного города, - покрасневшие, широко распахнутые глаза девушки доверчиво смотрели в лицо спасителю, явившемуся вовремя, подобно...
Подобно богу - но эта мысль почему-то не казалась удачной.
- Куда тебя отвезти, маленькая?
- Я хочу быть с тобой.
Слова рождались легко и просто, как огнистые капли летнего дождя, пляшущего по лужам в лучах ошеломленного Гелиоса.
- Со мной - потом.
- Я хочу - сейчас. И всегда.
- Сейчас. И всегда. А между ними лежит - потом.
- Так не бывает.
- Бывает. Просто надо прожить от "сейчас" до "всегда". И суметь оглянуться.
- Тогда отвези меня в Филаку. Это недалеко. Там правит мой дядя, тезка отца - он тоже Акаст... Я буду ждать тебя. Даже если ты не вернешься - я все равно буду ждать.
- Я отвезу тебя в Филаку, маленькая. Жди меня. Даже если я не вернусь - я вернусь.
Слова... слова... дождь играет с ожившими листьями, и слезы счастья солоны так же, как и слезы печали...
- Я дома, в Иолке, часто вспоминала тебя. Таким, каким ты стоял у ванной напротив Эврита - обнаженный, весь в шрамах, думающий о чем-то своем; и таким, каким ты был на охоте, когда проклятая тварь страшно обняла тебя, а ты не отшатнулся от зверя, и твое объятие было страшней звериного...
- Это были два разных человека.
- Нет. У них было одно и то же лицо. Мне снилось это лицо.
Слова... пальцы, руки, губы... дождь притих и задумчиво бродит меж стволов...
- Ты напоминаешь мне... одну женщину. Впрочем, неважно.
- Важно. У тебя было много женщин?
- Много. Много - и одна.
- Так не бывает.
- Бывает.
- Она красивая?
- Была.
- А сейчас?
- Сейчас она состарилась, засыпает при разговоре и скоро умрет.
- Так не бывает.
- Бывает. Давай не будем о ней. Даже если когда-нибудь я сам попрошу тебя - не говори о ней. Никогда.
- Хорошо. Я ведь даже не знаю ее имени. А ты не боишься?
- Чего?
- Меня. Вот сейчас ты целуешь меня...
- Я никогда не боялся целоваться.
- Я не об этом. Просто... может быть, ты не знаешь - оракул предсказал отцу при моем рождении, что мой будущий муж умрет молодым. Поэтому ко мне ни один из героев не сватался. К Иоле вон сколько - а ко мне ни один.
- Они дураки.
- Кто?
- Герои. Они боятся свататься и не боятся умирать под обломками кораблей, падать со скалы в море и резать друг друга. А боги смеются. Не спорь, маленькая, я лучше знаю героев.
- А ты?
- Я не из героев. Другая порода, понимаешь? И я не боюсь никаких оракулов. Я их просто не слушаю.
- А как же - умереть молодым?
- Мне это не грозит.
- Почему?
- Потому что я уже однажды умер. Старым. Я так хорошо умер тогда, что теперь мне уже ничего не страшно.
- Ты странный. Странный и... надежный. Мне с тобой спокойно. Почти как с отцом, но все-таки по-другому. А ты старше меня всего на год... на два? На пять, не больше...