А история такова. Один из первых мужей моей лучшей подружки Ляльки, Гаврюша, понравился ей своей наивностью и простотой, показавшейся Ляле искренностью и неиспорченностью. Уже на свадьбе он подвел Лялю: выпив лишнего и рыдая, рассказал всем интересующимся, как и за что била его в детстве злая мама, а затем первая жена. Перебравшись жить к Ляле, Гаврюша ежедневно за завтраком пытался обсуждать проблемы своего пищеварения. Лялька, как могла, отсмеивалась и останавливала его откровенности. Но когда молодой муж, укладываясь спать, стал регулярно махать одеялом, чтобы проветрить уютное гнездышко, трогательно сообщая Ляльке: «Ой, я пукнул…» и ожидая, что она умилится, подружка моя поняла, что, вероятно, ошиблась в своем выборе. И все-таки месяца два после свадьбы она терпела, потому что была влюблена. Когда же острота чувств прошла, она попросила Гаврюшу делать это в отдельных, специально отведенных местах.
Гаврюша не обиделся, лишь объяснил ей: «Понимаешь, Ляля, я хочу, чтобы мы знали друг о друге все. Ты же мне теперь родной человек, правда? А с родным человеком надо быть во всем искренним, запомни!» Гаврюша, который ничего в жизни не умел, кроме как тщательно пережевывать пищу с закрытым ртом, был изгнан с хохотом жестокой Лялькой через четыре месяца после свадьбы. Сама же она, отдохнув пару неделек, влюбилась в известного адвоката, человека обаятельного, но сдержанного и закрытого.
Так что мне сказать Маше насчет искренности с мужчинами? «Маша, вот смотри. Я во всем следовала велению сердца, и в результате воспитываю тебя одна. Но зато я смело могу сказать, что была когда-то по-настоящему счастлива в любви». Пустые и ничего не значащие слова. А вот наша тетя Ляля, к примеру, говорит: «Чтобы мужья не изменяли, их надо менять хотя бы раз в пять лет». И она при этом тоже искренна, следует велению сердца, была счастлива в любви, и не раз.
К тому же с появлением Маши я узнала, что та бесконечная любовь, которую я испытывала когда-то к ее папаше, считая пределом своих возможностей на эту тему, на самом деле не предел. Только там – в перечеркнутой жизни с ее отцом – я чаще всего хотела умереть от любви.
В новой жизни с крохотной Машей мое сердце тоже разрывалось от любви и нежности, но я хотела – жить! Первые годы после ее рождения, уложив ее спать, я часто проваливалась в тревожный и чуткий сон вслед за ней, а потом просыпалась и все думала о том, как глупо, как необъяснимо коротка жизнь. И как она прекрасна и бесценна. Потому что в ней есть Маша.
Я хотела жить и быть здоровой, полной сил, потому что я была нужна моей маленькой дочке с ее светлым нравом, веселыми шоколадными глазками и золотистыми волосиками, которые пахли молочком и медом. И все самое лучшее было еще впереди. Что, кстати, оказалось правдой.
Конечно, мой опыт спорен и однобок. Ведь сколько найдется счастливых или, как бы сказала Лялька, удовлетворенных женщин, которые счастливы как раз тем, что сумели как-то обойтись без сильных чувств и никогда ни о ком не страдали. А значит, так безумно и не любили. Ну и что? А зачем любить – вот так? С прогулками по парапету моста в моменты отчаяния, со всеми прочими экстремальными атрибутами сумасшедшей любви? Теперь уже я очень сомневаюсь, что такая любовь и есть наивысшее счастье – забыв себя, потеряться в любви на год-другой, а потом всю жизнь вспоминать об этом и еще гордиться своей исключительностью: «Вот, я любила, а вы все – нет!»
Все-таки, наверно, к сорока годам, по секрету от Маши, я примкну к удовлетворенным, а ей скажу: счастье как раз в том, чтобы никогда не реветь ночами в пустой квартире, никогда не потерять ощущение ценности своей коротенькой жизни, никогда не замкнуться в глухом одиночестве собственного страдания и не прийти к выводу о ненужности любви вообще. Особенно большой любви, с полной потерей головы. Любви, от которой родилась моя Маша.
Вот умная мама и пробежалась по кругу.
Размышляя обо всем этом, я не сразу услышала, как в коридоре рядом с верандой зазвонил телефон. Я вытерла руки о бумажное полотенце (Маша просила сразу выбрасывать использованные салфетки, и я скрепя сердце выполняла ее задания из репертуара телевизионных шпионов), вышла в коридор и машинально взяла трубку.
– Алё, – сказала я и тут же поняла, что сделала что-то не то.
В трубке была тишина, с шорохами и чьим-то дыханием.
– Алё, – повторила я, поскольку ничего другого мне не оставалось.
В трубке что-то хрустнуло и кто-то негромко произнес:
– Гм, – и опять замолчал.
Я бы даже не могла точно ответить – мужчина это был или женщина. И тут по какому-то наитию я сказала, стараясь говорить не своим голосом:
– Тетя Света, это ты? Опять плохо слышно! Если ты меня слышишь, то сырку привези, лучше с дырками, типа эмментальского, хорошо? Теть Све-ет? Слышишь?
– Слышу, теть Свет, – ответила мне трубка странным пронзительным голосом, и я по-прежнему не была уверена, мужчина это говорит или женщина. – Типа ау, теть Свет, ага. С дырками. Сообразила, что вляпалась, курица.
– Вы о чем? – недоуменно спросила я, забыв изменить голос и чувствуя, как у меня холодеют виски и становится горячо в затылке. Верный признак: минут через пять я пойму, что допустила страшную ошибку.
– Ладно, – вздохнули в трубке, и я услышала короткие гудки.
Через минуту телефон зазвонил снова. Больше трубку я не подняла. Ведь, в принципе, это могла быть ошибка, и нам позвонили случайно, разве не так?
Я рассказала Маше о странном звонке. Мы долго препирались, обсуждая, поднимать ли в следующий раз трубку, что говорить и вообще как строить линию своего поведения в качестве похитителей. Я снова и снова убеждала Машу отказаться от ее затеи, наверно, не очень аргументарованно, Потому что Маша, миролюбиво кивая, соглашаясь с частностями и не вступая в спор, тем не менее отказывалась отпускать Соломатька. Почему его просто не отпустила я? Вот вопрос.
До конца дня больше никто не позвонил, и я немного успокоилась. Все казалось абсолютно нереальным, шуткой, розыгрышем. Ну, приехали мы в гости к Машиному папе, ну, заперся, допустим, он в комнате – и что такого? Выходить не хочет, К тому же мы с Машей забыли позвонить в условленное время, чтобы поинтересоваться, собираются ли родственники выкупать Соломатька. И было совершенно непонятно, что с ним делать.
– Совершенно непонятно, что делать с Соломатьком, – озвучила мои мысли Маша, медленно поднося ко рту и плотоядно откусывая сахарный, обсыпанный маком челночок.
Машина чудесная манера лениво и хищно поглощать пищу была даже воспета нашим соседом по площадке, очень неплохим газетным журналистом Славиком. Тем самым Славиком, у которого Маша, готовя захват заложника, взяла напрокат ошейник и поводок для агрессивной собаки крупной породы. Я не поощряла его влюбленность в Машу, потому что Славик был ультраправый, два раза разведенный, чересчур для мужчины хорош собой, да и Маша маловата для романов как с правыми, так и с левыми. Когда Славик расставался с женами и возлюбленными, он всегда ходил к нам почти каждый день пить чай.
Однажды, не так давно, я вернулась домой вечером и к ужасу своему обнаружила на кухне потного Славика, явно вожделеющего мою маленькую Машу, а напротив него – равнодушную Машу, с бешеной скоростью изготавливающую на ноутбуке шпаргалки. Я взглянула на ровные строчки с химическими формулами: «CuCl, MgO2 …» и вздохнула – ну, ясно, у нас же в семье врожденный идиотизм в области натурфилософии, даже не попеняешь ребенку, сама с трудом сдавала в свое время биологию и химию.
Маша, не глядя, взяла очередной фрукт из плетеной корзинки на столе, а Славик мгновенно среагировал поэтическим извержением. Я отлично помню, как лет восемь назад он таким же образом пытался очаровать и меня.
– Мария ест зеленый сочный плод,
И сок стекает по прозрачным пальцам…