— Девочка моя хорошая, — прошептала Тамара, уже не слушая все эти глупости. — Намучились вы все со мной, да? Ты прости меня… Наплевать на эти огурцы дурацкие, я и без них поправлюсь.
— Да! — горячо сказала Натуська и часто задышала ртом. — Мамочка, ты обязательно поправишься! Я знаю! И Аня знает! И папа знает! И тетя Лена! И огурцы мы достанем! Ой, звонок! Пришел кто-то…
Она подхватилась и выскочила из комнаты. Заревела, догадалась Тамара. А матери свои слезы побоялась показывать. Стало быть, не так уж все уверены, что она встанет. Она и сама в этом не так уж уверена… И страшно хочется соленого огурца, хочется до головокружения, до замирания сердца, до дрожи в руках. Как тогда, в детстве, когда врачи сказали, что нельзя, а дедушка — что можно. И поэтому она выжила. И сейчас выживет, если дадут хоть один соленый огурчик, хоть даже самый маленький, хоть даже совсем мягкий, старый, переживший всю осень, всю зиму, всю весну соленый огурчик. Все-таки какая она суеверная, это безобразие. Разве можно такое загадывать?! Но она загадала и теперь ждала соленого огурца, как решения собственной судьбы, и страшно боялась, что соленого огурца не найдут.
Но соленые огурцы все-таки нашли — в начале лета, не в сезон, — обегав всех соседей, знакомых, бабок на рынке, Ленка прибежала с целой тарелкой соленых огурцов. Они все были разные — маленькие и пупырчатые, толстенькие и гладкие, длинные, как колбаса, и скрюченные, как запятая. Тамара вцепилась в та-релку мертвой хваткой, отмахнулась от Ленки, которая собиралась порезать огурец на кусочки, закрыла руками тарелку от Николая, который тревожным тоном все приговаривал что-то о том, чтобы она не жадничала, сразу много нельзя, и виновато улыбнулась Наташке, смотревшей на мать почти со страхом. Ну, понятно, было чего испугаться: наверняка она сейчас являла собой дикое зрелище — с горящими от жадности глазами, с набитым ртом, с текущим по подбородку рассолом, с прилипшими к пальцам мокрыми зонтиками укропа… Она все понимала, но остановиться не могла, откусывала по очереди сразу от нескольких огурцов, вдыхала их одуряющий запах, глотала, почти не прожевывая, и опять кусала, кусала, кусала и даже рычала от жадности и наслаждения. Ей было смешно от того, как она себя ведет, и от того, как смотрят на нее Наташка, Николай и Лена, и еще от того, как они потом будут вспоминать это, — она очень ясно представляла себе, как они будут потом вспоминать, показывать в лицах, дразнить ее, хохотать, — и фыркнула, уронив очередной надкушенный огурец, и закашлялась… Сразу все засуетились, загалдели хором, кинулись отбирать у нее тарелку с огурцами, вытирать ей лицо и руки, совать стакан с водой… Наташка болезненно морщилась и изо всех сил старалась не зареветь, Лена делала бодрое лицо и едва сдерживала дрожь рук, Николай бормотал, как заведенный:
— Я же говорил, что сразу нельзя… Я же говорил, я же говорил… Сразу нельзя! Нельзя сразу! Выбросить их к черту! Нельзя! Я же говорил!
— Еще чего, — прокашлявшись и продышавшись, сказала Тамара и засмеялась: — Не вздумайте выбрасывать! Проснусь — доем. Видели бы вы сейчас свои лица! Ой, не могу… Смешно…
Она не успела договорить — уснула на полуслове, на полусмехе, совершенно счастливая и спокойная, уснула так внезапно и глубоко, что перепугала всех до полусмерти. Она не слышала, как рыдала Наташка, не ощущала попыток Николая разбудить ее, никак не отреагировала даже на то, как Ленка поднимала ей веки, чтобы увидеть зрачки. Это потом уже ей рассказали, как они спала — почти двое суток как мертвая, и даже приехавшая врачиха сначала ничего не поняла, тоже поднимала ей веки и рассматривала зрачки, долго считала пульс, слушала сердце, листала историю болезни, поджимала губы, дергала плечиком… И наконец сказала недовольно:
— Да оставьте ее в покое! Она просто спит. Это ничего, это бывает, особенно после сильного стресса. После психической травмы. А то, что в истории болезни написано… Не знаю, не знаю… Лично я с этим диагнозом не согласна. Не вижу никаких признаков. Ни-ка-ких! Пусть поспит вволю. Проснется здоровой.
Врачихе смотрели в рот затаив дыхание, но верить боялись. Врачиха была молоденькая, наверное, только что со студенческой скамьи — какой у нее мог быть опыт? И больную она видела впервые в жизни. Ее небось и послали на вызов потому, что другим ехать не хотелось — тем, кто все это время безуспешно лечил Тамару, кто поставил страшный диагноз, кто считал, что ездить к больным с таким диагнозом все равно без толку. Вот и послали к безнадежной больной бестолковую девчонку, а та по своей бестолковости старается обнадежить родных таким диким способом: проснется здоровая! И даже не понимает, как это жестоко.
— Я завтра еще заеду, на всякий случай, — между тем говорила бестолковая девчонка. — Больную не будите, лекарств не давайте, последите, чтобы на боку лежала. Если поднимется температура — вытирайте лоб и руки влажной салфеткой. Но температура — это вряд ли…
Тамара ничего не слышала и ничего не чувствовала — ни как ее вытирали, ни как переворачивали на бок, ни как меняли постель… Она спала себе и спала, а потом вдруг сразу проснулась, с трудом сползла с кровати, с еще большим трудом выудила из-под кровати свои тапки, сунула в них ноги и торопливо пошлепала в туалет, с удовольствием зевая во весь рот и с удивлением отмечая, что ее почему-то шатает, как камышину под ветром. Из полутьмы коридора возникла Анна, шагнула наперерез, обхватила мать за плечи, тревожно заговорила:
— Мам, ты как себя чувствуешь? Ты зачем встала? Ты лучше ложись… Подхватилась ни с того ни с сего!
— С того, с того, — проворчала Тамара, уворачиваясь от настойчивых объятий дочери. — И с того, и с сего… Отстань от меня, я уже здоровая. Лучше бы приготовила чего-нибудь, страсть как есть хочу.
Она захлопнула дверь перед носом оторопевшей Анны, и та, заметно испуганная активным сопротивлением матери, неуверенно спросила из-за закрытой двери:
— Ты соленого огурца хочешь, да?
— Почему это соленого огурца? — рассеянно отозвалась Тамара, рассматривая себя в зеркало над раковиной. — Мне бы чего посущественней. Пожирней чего-нибудь. И побольше. Свиную отбивную хочу, толстую, с перцем и под луковой шубой. Еще котлету хочу. И пельмени! Чуть не забыла — отец говорил, там шпроты есть, целая банка. Пусть открывает, сейчас есть приду.
Кажется, Анна уже убежала выполнять материнские распоряжения — со стороны кухни слышался многоголосый галдеж и звон посуды, а Тамара все перечисляла вслух, чего бы такого еще она съела, рассматривая себя при этом в зеркале. М-да, зрелище, прямо скажем, удручающее. Точно так же выглядело привидение в каком-то американском триллере… Только у того привидения прическа все-таки поприличней была. Тамара попробовала пригладить волосы — в зеркале отразилась рука… Тощая, бледная, совершенно чужая рука, не рука, а гаечный ключ какой-то. Она опустила руку и долго рассматривала ее с брезгливым любопытством, потом задрала ночнушку и точно так же долго рассматривала ноги, потом потрогала живот, бока, осторожно поводила ладонями по ребрам. Теперь понятно, почему ее сквозняком качает. Все, начинаем новую жизнь.
Тамара до упора вывернула оба крана и полезла в ванну, не дожидаясь, когда она наполнится. И тут же в дверь стала ломиться Наташка, что-то громко верещать о том, что мать не имела права закрываться, и угрожать, что сейчас дверь высадит. Тамаре не хотелось, чтобы ее видели такой, но ведь они и так уже видели, за два-то месяца, поди, насмотрелись вдоволь на ее неземную красоту… Ладно, что ж теперь. Она вздохнула, с трудом дотянулась до двери и щелкнула задвижкой. Натуська ворвалась в ванную, как стихийное бедствие, стукаясь обо все углы и смахивая с полочек бутылки с шампунем. Анна возникла вслед за ней тихо и незаметно, но при этом с таким видом, будто всю жизнь здесь провела, ни на секунду не отлучаясь. Тамаре почему-то все сейчас казалось забавным, каждое движение, каждое слово дочерей, и выражения их лиц — очень разные, но странным образом передающие одно: тревожное ожидание, полное робкой надежды.