— Товарищи покойники! — наконец решившись, прошептал Кременецкий (и вздрогнул от звуков шёпота, прозвучавшего неожиданно громко, срываясь от дрожи языка и губ). — Я обращаюсь к вам потому, что оказался в очень трудном положении. Я сам объявлен умершим — и мне нужна ваша помощь. Поверьте, я никому вас не выдам… Да никто из «живых» и не поверит мне, даже если бы я рискнул рассказать им о разговоре с вами — и говорить мне теперь из них почти не с кем…
Он умолк и прислушался — но его по-прежнему окружала тишина. Ни звуком, светом, ни ещё как-то — «люди иной фазы» не дали понять, что слышат…
— …А если и вы не верите мне, то хотя бы помогите связаться с пришельцами с других планет. Всё равно из-за своих интересов: стремления к познанию мира, мыслей о том, как улучшить наше человечество — я выгляжу в обществе обычных земных людей чужим. А мне бы надо найти единомышленников… — выработанный текст кончился, и Кременецкий решил добавить пришедшее на ум только что. — Я, правда, не знаю ваших собственных политических убеждений — но поверьте мне: я за такое устройство общества, где каждое честное разумное существо любой фазы сможет без помех реализовать свои жизненные планы. Конечно, если они не идут во вред другим разумным…
(«Формулировка Джантара! — вздрогнул уже Кламонтов. — Почти в точности!..»)
…Но Кременецкий спохватился: «фаза», прорвавшаяся из терминологии Моисея, могла быть неверно понята! Однако пришлось продолжать как бы без перерыва, чтобы заминка не вызвала сомнений:
— …Вы же сами не хуже меня понимаете, что представляет собой нынешнее устройство общества — а я уже где-то с 13 лет работаю над вопросами его усовершенствования. Хотя, если взять ещё вопросы экологии, охраны природы — то возможно, и с 11-ти… И неужели вы не хотите того же, что я? Я мог бы показать вам свои тетради — если вы ceйчac сможете их увидеть, и если потом сами не скажете о них лишнее тем, в чьих коммунистических убеждениях не уверены… Согласны?
Он снова умолк, прислушиваясь — но в тишине смутно раздавался лишь далёкий гул автомобилей и звон троллейбусных проводов.
— …Или вы хотите, чтобы я рассказал, почему именно объявлен умершим? — не дождавшись ответа, вновь начал он. — Но я не знаю, как мне доверить вам это, и как вы это поймёте — если вы действительно не знаете и не понимаете всё так же, как я… А если просто так вы мне не верите — помогите хотя бы связаться с инопланетянами, — продолжал Кременецкий, и его всё более охватывала тревога. Почему они не отвечают? Всё же не слышали его, или действительно не верили? — Или… дайте хоть какой-нибудь знак, что слышите меня… Вы же сами хорошо видите в темноте, знаете, куда я смотрю…
Он застыл, вглядываясь в ближайшее надгробие — и напряжённо ожидая: вот сейчас оно озарится короткой вспышкой, или из темноты раздастся что-то похожее на голос, или… Даже не представляя, какого знака ждёт, Кременецкий весь напрягся, боясь его пропустить. Но знака не было… Ничто не нарушало эту, вдруг ставшую зловещей, тишину — и окутавший его со всех сторон кромешный мрак. Чувствуя, что его начинает охватывать странный неотчётливый ужас, Кременецкий схватился за последнюю возможность:
— …Ну, тогда хоть как-то сообщите моим родственникам, что я жив — но только тем, каких я сам назову. Дело в том, что меня разыскивают политическим мотивам — а вам-то я не сделал ничего плохого. И, если у вас есть связь с кладбищами других городов — и вы могли бы ycтpoить так, чтобы, например, моя прабабушка приснилась моей бабушке, матери, в крайнем случае, брату — ну, как вы это умеете… Скажите: если я назову вам кладбище в Донецкой области, где она похоронена — могли бы вы это сделать? И какие данные вам для этого нужны?..
Кременецкий снова закончил, и стал ждать ответа. И… тут показалось: он услышал слабый голос! Неужели…
Боясь поверить, он прислушался — и голос стал отчётливее! Его… всё же услышали — и стали отвечать!
Недавний страх испарился, уступив место возбуждению. Он едва сдержал судорожный вздох… Итак — контакт! То, что не удавалось до него стольким людям?..
(Но… и Кламонтов помнил тот свой «контакт»! И — затаив дыхание, вслушался…)
…А голос звучал слабо и неясно — и даже, хоть раздавался рядом, всё равно казался далёким. Кременецкий, как ни вслушивался, ничего не мог разобрать… А «человек иной фазы» говорил уже долго, наверно, успев сказать многое — и получалась, всё впустую. Теперь надо было… просить повторить? Неудобно, конечно — но что делать…