— Пойдём, — повторил Тубанов, отодвигая, стол в угол комнаты.
— Куда? — переспросил Ареев. — В эту дыру?
— Да… А ты думал, мы просто ремонтируем пол? Ничего подобного. Тут у меня и фотолаборатория, и вообще — секретное помещение.
Оставив стол в углу, Тубанов стал спускаться по невидимой в темноте прохода лестнице. Ареев последовал за ним. Лестница привела их в подвал с ничем не покрытыми кирпичными стенами. Тубанов нажал какую-то белую кнопку на стене подвала, и он тут же осветился ровным желтовато-белым светом электролампочки. Помещение делилось на две части ширмой из двух бывших постельных покрывал сине-зелёного цвета. Передняя часть его была совершенно пуста, если не считать двух табуреток и стола, на котором лежал небольшой листок бумаги, вторая, за ширмой, представляла собой фотолабораторию…
…Тубанов перевернул лежавший на столе лист бумаги. Это оказался цветной фотопортрет какого-то человека не совсем обычной внешности, изображавший его в пол-оборота к объективу фотоаппарата. Слишком длинные и узкие глаза, сероватый цвет кожи и чем-то напоминающая своим покроем скафандр одежда светло-розового цвета придавали ему несколько странный вид…
…— Я впервые заметил его вскоре после явления пятого декабря, которое официально названо падением метеорита. И с тех пор регулярно встречаю его на улицах в районе космодрома…» (Да, так: «в районе космодрома» в самом Киеве!)
«…— Может быть, шпион? — предположил Ареев.
— Не спеши с выводами. Шпионы обычно ничем не выдают себя — а этот отличается даже внешне. И в вагоне метро, я слышал, его однажды спросили, сколько времени, а он ответил: 20 часов 75 минут. Хотя на часах было 20. 45. Как будто ему привычнее циферблат, разделённый не на шестьдесят, а на сто минут. Понимаешь?
— Пока нет, — признался Ареев. — И с тех пор ты стал следить за ним?…»
(Правда, не совсем так… Было там eщё, случайно подслушанное — из чего Тубанов понял: в году родной планеты того — 10 месяцев по 53 дня каждый, лишь в високоcныe годы — раз в 19 лет — к одному из них добавлялся 54-й день. Но потом — зачёркнуто самим Кременецким, да и Ромбову казалось неубедительным: из случайно подслушанного — столько подробностей?
А затем — хроника наблюдений Тубанова за загадочным незнакомцем, попыток незаметно сфотографировать его — что Ромбов сейчас вспоминать не стал — и наконец…)
«…— Вот этот пакет с фотографиями, — сказал Тубанов, вынимая их одним движением из обычного чёрного пакета от фотобумаги. — Не знаю, случайно или нарочно он оставил их там, в вагоне метро, когда увидел меня. Нo так и было: оставил — и ушёл. Вот я и подобрал…
Ареев взглянул на верхний снимок. Он изображал глобус какой-то планеты, имевшей всего один континент — во всяком случае, на повёрнутом к объективу фотоаппарата полушарии. По форме он напоминал лунное Море Облаков. И на что ещё сразу обратил внимание Ареев: координатная сетка на глобусе очень отличалась от известной ему на Земле. Она насчитывала не по 90, а всего по 50 параллелей в обе стороны от полюса — и также не 180, а всего 100 градусов по долготе в одном полушарии. В общем, достаточно было одного взгляда, чтобы определить, что такой планеты нет в Солнечной системе…
— Что это за планета? — спросил Ареев, которого уже охватило смешанное чувство тревоги и готовности действовать.
— Не знаю, — ответил Тубанов. — Но ты смотри дальше…»
…И дальше — не менее загадочные фотографии, изображавшие: странные приборы со множеством экранов и тумблеров; скафандр ярко-красного цвета с чем-то, похожим на коробку противогаза; улицу, «…застроенную странными цилиндрическими домиками, окружёнными тяжёлыми металлическими оградами, за которыми росли деревья с голубыми листьями, а высоко над ними в слегка зеленоватом небе летел огромный дирижабль…» (этот снимок, как помнил Ромбов, особенно поразил Ареева); потом ещё — созвездия Ориона и Малого Пса, где, однако, отсутствовал Процион, зато видны два серпика каких-то планет; «летающую тарелку» уже на фоне земного диска, где «…у тёмного края Земли были видны светящиеся мутно и тускло серовато-жёлтые точки — города…»; животное, «…похожее на тушканчика, но голубого цвета, по обе стороны пушистого тельца которого были развёрнуты два больших крыла, как у летучей мыши…»; и наконец…