(«А мы как поймём?»— спросил Вин Барг.
«Похоже на парадокс, — ответил Тубанов. — Но давайте слушать дальше.»)
…— И этого я не знала, — прошептала Мария Павловна. — И вам сказала, что никаких семейных тайн не было…
— А тут они и не все, — предупредил Ромбов. — Ведь потом, перед самым выпуском из института, выяснилось: настоящий Вячеслав Васильев — жив! Ну, тот якобы пропавший без вести из детдома, под чьим именем опознали вашего будущего мужа в 44-м году… И вот ситуация: пора получать диплом — а на чьё имя? И тут я вам скажу честно: я, сам сотрудник правоохранительных органов — не знаю, как это делается. Кто и откуда в таких случаях берёт для людей новые имена, биографии… Хотя один из коллег проговорился: знает случай, как для кого-то взяли биографию пропавшего без вести во время наводнения. Были свидетели, что тот утонул, а тело не нашли — вот и взяли… Нo и то — разве что не насовсем, а для конкретной операции. Иначе с моральной точки зрения — сами понимаете… Однако верно: надо же дать человеку какое-то имя, если оказалось, что прежде он ошибочно опознан под чужим! Но тут какая проблема: если его семья — Васильевы, значит, их сын и внук — тот, а не этот? Но тот потом нашёл и свою настоящую семью — значит, кто тогда все они? И я ещё раз говорю: не знаю, каким образом бывший Иван Васильев стал Дмитрием Кременецким, а бывший Вячеслав Васильев — Родионом Кременецким. Откуда имена, кто и как решил дать их этим людям: просто наугад, или у этих имён были другие реальные носители — во всяком случае, розыск по данному делу нигде их не выявил…
(«Да, тут что-то очень серьёзное! — понял Вин Барг. — Чего мы тогда в нашей реальности не знали!»)
…— Я просто в шоке, — призналась Мария Павлова. — Всякое ожидала услышать, но такое… Нет — а как же институт, завод? Это-то хоть настоящее? Или… что там за охрана, бараки, откуда это всё? Завод же не… — она не решалась договорить.
— Об этом разговор особый, — предупредил Ромбов. — Хотя опять же: по документам и институт, завод — всё сходится. И никакого тюремного прошлого — если это имеете в виду. После этого завода — сразу тот, где он работал, когда вы познакомились. Сейчас точно не помню названий обоих заводов: какие-то длинные… А потом — была та дальняя командировка, верно? И там — несчастный случай, после которого он лежал в больнице?
— Верно… Но что вы этим хотите сказать?
— Так вот: каким он потом вернулся? Вы не замечали существенной разницы в чём-то? Например — внешность, голос, поведение?
— Но как он мог не измениться? Когда были такие обширные ожоги… И даже почерк стал не тот, от повреждения каких-то мышц руки. Я сама немного пугалась вначале…
— И новая кожа с другим расположением родинок, и не совсем тот голос, что раньше? — спросил Ромбов.
— Верно, но что вы хотите — после такого…
— И в больнице вы его ни разу не посещали, потому что далеко… Ну, ясное дело: Заполярье, обычным транспортом не добраться, а у вас как раз родился ребёнок — куда вы поедете?
— Да, Захар тогда и родился, — голос Марии Павловны дрогнул. — В конце 67-го…
— И сколько в общей сложности отсутствовал ваш муж — включая и саму командировку, и больницу? Больше года?
— Ну, где-то так… Вернулся уже весной 69-го. Весь 68-й его дома не было…
— То есть — он отсутствовал дольше, чем вы до тех пор его знали? И вы могли в чём-то даже забыть его внешность, голос?
— Ну… может быть…
— А сами следы от ожогов, граница старой и новой кожи? Вы это потом замечали?
— Нет. Но он говорил: её удалось нарастить по какой-то новой, официально не признанной технологии — так, что не было заметно…
— И вы, как врач — поверили? И вас ничто не смутило?
— А… что меня должно было смутить? — ещё больше побледнела Мария Павловна. — Я же как врач знаю, как иногда бывает: новые технологии в медицине, которые официально не удалось «пробить». Или ими пользуются… ну, в каких-то особых, закрытых клиниках, куда есть доступ не всем. С вами-то об этом можно говорить…
— Но в Заполярье, в вахтовом посёлке — такая клиника? И вам за все годы ни разу не пришло на ум другое возможное объяснение? Что к вам — попросту вернулся не тот человек, который от вас уезжал?