— Я знаю, у вас в каком-то возрасте с этим что-то связано — правда, не у всех… — сразу уточнил Киран. — Какие-то телесные ощущения, неведомые нам. Но он в свои 10 лет их ещё не знал… А тот, к кому вы обратились, решил защитить вас — даже не думая, от кого… Хотя наверно, это у вас действительно очень страшно: оскорбить… как это называется… «честь девушки» — такими образами, движениями, ощущениями?.. Но, во всяком случае: кто-то долго вынашивал некий план, присматривался к мыслям и чувствам этого мальчика, к истории, которую он записывал, не подозревая ничего плохого — и наконец нанёс точно рассчитанный удар, как будто достойный взрослого негодяя… Но — кому? Ни в чём таком не повинному подростку, всего лишь похожему на кого-то? И удар был — такой силы, что тот потерял память, и лишь чудом не сошёл с ума. Но так до конца и не оправился, не сделал всего, что мог в этой жизни… А мог он многое — но не вы ли отняли это у него в пылу своей мелкой личной мести? И, если так — довольны ли собой вы оба? Стоит ваша мнимо поруганная честь такой цены? Чтобы так, не дрогнув, и ни в чём не усомнившись, бросаться на её защиту?..
«…Комната, освещённая перерезанным горлом, завыла навылет…»
(Впрочем — не буквально. Это — лишь ассоциация с фильмом «Двенадцать стульев». Но и фильм снят у вас потом. Тогда его не знали…)
— …Хотя кто-то, в свою очередь, мог воспользоваться и вами обоими. Поверьте, это тоже возможно, — уже, будто брошенные в пустоту, прозвучали слова Кирана. — Если даже тот, кто считается «святым человеком» — на самом деле просто наивен и неопытен, и лишь ошибочно полагал, что ему дана особая сила, благодать… Но по наивности иногда можно совершить ужасное, или стать невольными орудиями зла…
Однако ему уже никто не ответил. Бывший «святой человек» — бился в непрекращающемся крике; взгляд той женщины — остекленело застыл…
— …Вот и живите с этим оба, как сумеете. Но всё-таки — у нас это иначе. Стыдно совершить преступление — а не стыд толкает на него…
…— И я… потом понял… — страшно, хрипло, даже с присвистом, вырвалось у Ивана Лесных. — Он же, этот кто-то… ну, кто являлся под видом их всех… не различал их — и меня самого! Что — в их жизни, а что — в моей! И ему казалось: я всё придумываю от собственного звращённого ума, и получаю удовольствие! Но поздно я это понял…
— Не надо так смотреть — ещё поезд с рельс сойдёт! — испугался я (забыв даже: сейчас я не в нашей реальности, где такое возможно). — Тем более, что и это не всё…
— А что ещё? — вздрогнул Лесных. (Я не знал, чего ждать от него сейчас.) — Хотя правда, как с этим… Значит, телепатия всё-таки есть — и я могу ненароком излучать то, что кто-то поймёт не так? И ему не понравится, он решит, что это против него, и… Нет, но он же знает, что на самом деле он — не Тубанов, не Ареев…
— Знает! По крайней мере — должен знать, кто он, а кто не он! Если только — случайно не совпали подробности текста и факты его биографии, и он не ждёт, что это произойдёт с ним. Или — сама его внешность не совпадёт с той, какую ты представил, работая над текстом. Или…
— Что «или»? — coвceм уже близко к шоку прозвучал вопрос. — Что ещё я должен узнать?
— Есть новые факты. И я не имею права не открыть их тебе. Вдруг это — даже не просто случайная телепатия…
…На «экране» вновь появилась как бы спальня или палата — но не та, что раньше. Коридор за дверью — мрачный, будто стены — тёмно-серых тонов. А на кровати — сидел уже тот, второй мальчик (двойник будущего отца Кременецкого!) — и, закрыв глаза, будто смотрел вдаль…
— Что, опять играешь со своим дураком? — спросил кто-то сзади (сам виден не был). — И кто ты для него? Как он тебя видит?
— Я для него — какие-то король с королевой, как в сказке… — плотоядно ухмыляясь, ответил тот. — Но он мне с этим уже надоел, а ни во что другое играть не хочет. И я его сейчас заставлю увидеть такое…
…А я вдруг не смог вспомнить: какой же из богов заседал в берёзовой роще внутри (или вблизи?) Пекина так долго, что сам трон трижды меняли во время заседания?.. И что ещё за сын демоницы и лешего — наоборот, вдвое меньший срок, чем обычно, ходил в школу для чертей, особенно совершенствуясь в чуде превращения учителей из одного агрегатного состояния в другое? (Так что наконец учитель духовной математики — материализовался в колбе, стёк оттуда в эмалированный таз по каплям, и, собравшись воедино, поставил ему высшую оценку, 13 баллов — называвшуюся там «эвкалипт мира»…) Но тут же вспомнил о своей миссии — и понял: это разряд Ивана Лесных вверг меня в такое состояние…