— Не знаю, — голос Ивана Лесных вновь задрожал. — Я сразу подумал: из-за той драки в школе… Да, я слишком сильно ударил одноклассника, и его увезла «скорая помощь». Но драку начал он, я только защищался! И тут ещё кто-то повредил стенд с фотографиями времён войны — я даже не видел, кто — а свалили на меня! И я сам поверил… И действительно чувствовал себя очень виноватым, даже вспомнить страшно! Я же ко всему этому и относился не как другие! Это они смеялись над нашей историей, тайком собирали всякие фашистские отбросы — и это ходило по рукам прямо в классе! И моё отношение к этому знали — и оно им не нравилось: говорили, я какой-то «слишком правильный»! И вдруг, получалось — я же и повредил этот стенд! Да ещё: тот, кому я будто едва не выбил глаз — сын каких-то больших начальников… И в школе был огромный скандал, меня вызвали к директору — а я и понять не мог, как всё получилось, не знал, что говорить… А потом дома родители сказали мне: мы, мол, узнали от учителей такое, что не можем больше относиться к тебе, как раньше. Такой сын — не наша надежда, а наш позор. Придётся, наверно, поступать с тобой так, как в других семьях… И что я скажу, чем оправдаюсь? Горько, обидно — слов нет! Так нелепо всё получилось… Но оказывается — я не понял! Через несколько дней родители, как ни в чём не бывало, сказали: надо зайти к их знакомым по такому-то адресу — что-то забрать там, передать что-то для них… А пришёл — и сразу услышал: «Раздевайся! Полностью! И ложись на кровать!» А такого со мной раньше вообще не бывало! Нo тут сразу понял: за это! За тот случай… Ну, и… ты же сам видел, как было! Правда — тот, второй, на кого садились осы — это не я! Даже не знаю, кто… Но сам, конечно, был в шоке. Не мог понять: неужели со мной за это надо — именно так? И родителям ничего не сказал… А они и не спросили: передали те их знакомые мне что-то для них, или нет? И только потом уже стал сомневаться: где это я был? И разве могли сами родители подстроить мне такое? А если пришёл не туда — так… вместо кого же мне досталось? Но и как уже рассказать всё это, как спросить о таком — время прошло… А тут вдруг — пошли ещё случаи! В школе перед уроком физкультуры снимаю брюки — а трусы под ними ветхие, буквально лезут клочьями — и двойка за то, что просто не в чем идти на урок! В другой раз поехали на реку, за город — эти же трусы прямо в воде разлезлись, пришлось так и выходить! А тут и всю мою остальную одежду с пляжа украли — ехал до самого дома, едва обернувшись полотенцем: и в электричке, и через весь город… И ещё несколько раз — подобное! Просыпаюсь, хочу встать — а на мне нет трусов; или хочу выйти из ванной, только надеваю — лопается резинка. Даже страшно становилось от такой мистики. А потом… Однажды проснулся утром, услышал голоса родителей, но что говорили — даже пересказывать не хочется: «на него впечатления не произвело, с ним надо иначе»!.. Чтобы — или уже там, в раздевалке, под брюками не оказалось трусов; или — пришлось провести какое-то время дома «без ничего»: например, намазать чем-то, что несколько дней не сойдёт — а одежду пачкать нельзя; или — от инъекции тело распухло на какое-то время, и даже на прогулку, чтобы не сидеть столько дней дома — ночью, как есть! В крайнем случае, в рубашке… Представляешь?..
(И снова… сколько и каких совпадений!)
— …А то, мол, «нужен шок», и иначе — какие варианты? Чтобы была и боль, и стыд — но чтобы «дошло»? Не сечь же в школе перед классом! Или, чтобы было за что — не один, а много раз подряд? Или — и по ногам, чтобы какое-то время не мог встать даже в туалет? Или — оказался где-то один, среди чужих людей, голым — и так добирался оттуда? А всадить в… это место заряд дроби из ружья — дробь в теле и останется; и сесть на электроплитку — опять же след! «А это — всё-таки наш сын…» Хорошо хоть, вовремя вспомнили! А вообще… как сумасшедшего, бывает, через один шок выводят из другого — но зачем, из какого шока выводить меня? И я понял: речь уже не о том случае! Просто сошли с ума оба сразу! На почве того… скорее всё-таки не моего поступка — но думали, что моего… И ещё не опомнился — а уже вошли, увидели, что я не сплю, и сказали: «не отпирайся, мы знаем, что с тобой»! Это, мол, бывает со многими детьми — и хотя мы любим тебя по-прежнему, и ты о-прежнему наш сын, придётся тебе на летних каникулах привыкнуть быть дома вообще без одежды, она — только для выхода наружу… И то без обуви, — продолжал Лесных. — Будешь вести обычный образ жизни, идти, куда хочешь — но только так… Хотя, наверно, с подтекстом: куда-то уже не зайдёшь! Но вот куда, чего боялись — даже не знаю…