— И я так пытался сам разобраться, — вспомнил Кламонтов. — В диспансере мне не доверяют, скрывают диагноз…
— Они не имеют права сообщать пациентам диагнозы. Ты сам понимаешь специфику диспансера. И не все пациенты достаточно образованы, чтобы верно понять такое… Да и тут мне скоро стало казаться: спокойствие Саттара — чисто внешнее. А на самом деле в его сознании идёт интенсивная внутренняя работа — и даёт она неблагоприятные для него результаты. Во всяком случае — судя по оттенкам голоса, вздохам, и другим косвенным признакам. Но он по-прежнему ничего не рассказывает. Говорит: что-то мелькает, ускользает, и всё…
— И так ничего и не вспомнил? — переспросил Кламонтов.
— Как я уже говорил, только имя и дату рождения. Вот в этом — твёрдо уверен. А ещё что-то, говорит — вспыхивает в памяти и гаснет. И — ничего конкретного, никаких намёков даже на фамилию, на то, где и с кем жил, где учился. Правда, чувствуется: человек образованный, из интеллигентной семьи, привык много читать. Речь построена правильно, употребляет разные научные термины, чем тоже обратил внимание соседей по палате — а вот ни одного жаргонного, тем более нецензурного слова от него не слышали. Но тогда с газетами и телевизором — странно… Где это он жил — среди книг, но без газет? Или мы что-то не так понимаем…
— И опознавать приезжали всего однажды?
— Хотя нет… Был и второй раз, — вспомнил Вин Барг. — В моё отсутствие… Тот раз, при мне — это были мать и брат какого-то другого пропавшего, тоже 67-го года рождения — но ни он их не узнал, ни они его. Хотя их-то внешность ни после какой травмы не изменилась… А это — искали ещё какого-то дезертира из армии. И даже, мне потом говорили — «почти узнали» его в Саттаре, и хотели забрать с собой! Представляешь: на фоне тех его страхов, ещё и не ставя меня в известность? И всё решил — только его рост! Когда встал, они даже сперва испугались: искали человека ростом метр шестьдесят, а у Саттара — метр восемьдесят два! И тот сам — только что призванный, они его едва помнили…
— И надо лишний раз травмировать больного — потому что армия не может обойтись без человека ростом метр шестьдесят? — возмутился Кламонтов. — А постом у людей, конечно, страхи…
— Да, какие-то скрытые страхи у него есть, — повторил Вин Барг. — Но с чем связаны, установить не удаётся. И вообще — иногда кажется, будто что-то помнит, но скрывает. И всё это, наоборот — железная самодисциплина духа, за которой он сознательно скрывает какую-то тайну. Ведь соответствующей симптоматики — в любом случае не наблюдается.
— И если скрывает… видимо, есть что, — добавил Кламонтов. — И неладное с внешностью заметил сразу… Хотя как возможно, если репозиция проведена правильно?
— И я всё думаю… Значит — помнит внешность до травмы не такой, какая получилась после формально правильной репозиции? А с родным языком — вообще удивительно…
— Или хочет как-то вовсе… полностью изменить свою личность! — сообразил Кламонтов. — Внешность, имя, даже национальность!..
— И y меня была такая мысль, — признался Вин Барг. — Но чтобы… в 16 лет? И… сейчас, в 83-м году? И — человек явно не из той среды, где есть кому и что так скрывать? Во времена инквизиции, или гражданской войны — eщё понятно бы, а тут… Однако похоже, какая-то тайна у него есть — и он помнит больше, чем говорит. И неизвестно — на что его может толкнуть то, что он скрывает. А вызвать его на откровенность не удаётся…
(«И как раз… по той версии! А если всё же — он?»)
— …Я даже сам рассказывал ему о себе, — продолжал Вин Барг (там, на Крещатике). — Но и то не могу понять, какое впечатление на него произвело. Да, он хорошо умеет скрывать свои мысли…
— Но что ты ему рассказал?
— Да практически всё… И что сам тоже неизвестного происхождения: подброшен к порогу роддома с оборванной запиской, а в ней только цифры 26. 7. 62 и остатки каких-то двух слов: «Вин… Барг…» — что сразу поняли как дату рождения, имя и фамилию, и так потом осталось, даже без отчества. И что узнал это — от бывшей медсестры того же роддома, с которой жил до 13-ти лет, считая её родной бабушкой — только перед её смертью. И что к тому времени, в 13 лет — сам уже учился на первом курсе мединститута; и когда пришлось сказать это в комиссии по делам несовершеннолетних — остался-то совсем один, без родственников — у тех буквально отвисли челюсти: не отправлять же в детдом студента…