(«Та версия! Почему же — Саттар? И где Кременецкий?»)
— …Но и опекунов за студентами им закреплять не приходилось — вот в виде большого исключения и разрешили жить дома, подселив только какого-то отставника. А он всё лез ко мне с турпоходами и рыбалкой, пытался перевоспитать как какого-то «трудного», хотя сам в вопросах моей учёбы — профан, и вообще дурак… Откуда такого взяли? Пришлось его убрать, назначить опекуном просто нашего ректора…
(«Почти история Тинилирау! — откликнулся и Вин Барг (здесь, в вагоне). — Совпадение? Или…»
«Не знаю, — откликнулся Мерционов. — Пока слушай…»)
— …И как я сам задумался о подростковых проблемах, и отношении в обществе к разным кризисным возрастам, — продолжал Вин Барг (там, на Крещатике). — Вот об этом, кстати, мы говорили особенно много! И что, не правда? В те же 16 — из-за отдельных возбудимых психопатов всех готовы признать «трудными», никуда не берут на работу, бывают даже какие-то «постановления», чтобы не появлялись вечером вне дома без сопровождения взрослых; а какому-то взрослому за 50 — самое место в нашем стационаре, но на его стороне должность, авторитет, фронтовое прошлое, мнение сослуживцев!.. Но и тут — никакой видимой реакции! И я даже рискнул рассказать: как меня сразу после защиты диплома вдруг призвали в армию, причём не лейтенантом, и не по специальности, а рядовым в пехоту — я же по возрасту на военной кафедре что-то там не прошёл! И только собственные проблемы с сердцем помогли быстро убраться оттуда — но что я успел там увидеть: драки, пьянки, сунутые за шиворот окурки, доносы начальству, по которым наказывали не тех — тем более, там были и солдаты, практически не знающие русского языка! А такого и представить не мог, до сих пор поражаюсь: это же — не сразу после революции, это 81-й год! Откуда они сейчас такие? И это я рискнул рассказать Саттару… И даже: как случайно встретил одного ветерана, который бывал у нас ещё в школе, и имел неосторожность высказать ему это же — а он в ответ: «У нашего поколения всё было иначе, а вы не такие!» Вот так просто: даже не удивился, не возмутился — будто всё это в порядке вещей! Он из «хорошего» поколения, я из «плохого», в этом всё дело! Ну, и я тоже наговорил ему всякого… Во-первых, так и сказал: саму угрозу ядерной войны вы же не устранили, и сейчас именно молодёжь борется против неё, за мир и разоружение, пока вы лезете в магазинах без очереди с вашими удостоверениями, и попрекаете нас, что мы не видели войны — хотя, случись война при нынешних вооружениях, всё ваше фронтовое прошлое показалось бы игрушечным; и что из-за этого ещё поныне над каждым, даже пока не родившимся, человеком мужского пола висит воинский долг, который надо бросаться исполнять, несмотря ни на какие личные особенности и жизненные обстоятельства, вы принимаете как норму, хоти разве тут — не ваша вина? Вы сами пожили вдоволь — а кто-то в 18 должен быть готов погибнуть, защищая вас?.. А, во-вторых: кто же и воспитал «не такое» поколение, если не вы сами? И потом: те, кто за себя и за вас всю войну работал в тылу, осваивал целину, строил БАМ — они, что, хуже вас? Они должны стоять в очередях, они жили гладко и без риска, они — не участники никаких великих дел, одни вы — участники? И школьники, которые по состоянию здоровья эта очередь едва по силам, и беременные женщины — все они хуже, со всеми можно не церемониться, беря прилавок штурмом, как рейхстаг?.. И всё это я дословно передал Саттару в попытках добиться откровенности, но и тут — ничего в ответ… Но, что — не правда? Не видел я их на фронте, это верно — но зато видел в наших, советских магазинах, где я для них — человек третьего сорта! А у себя на работе видел хронически больных — действительно после атак на передовой, концлагерей, плена!.. Правда, ответ того ветерана я дословно передавать не стал. Только самую суть: да, вы — не наравне с нами, воевавшими, вы — низшее сословие, у вас нет права на свое мнение ни о чём!.. И всё равно — никакой реакции. Даже неясно: привычно ему слышать такое, возмутило ли, а если да, то что конкретно?..
(«Однако верно… — подумал Кламонтов (здесь). — И Ромбов думал о том же! Монополия на историю…»)
…— То есть: никаких зацепок, ассоциаций ни с чем? — понял Кламонтов (там, в Киеве). — О чём бы ни шла речь?