(«А… железная самодисциплина? — вырвалось у Кламонтова (здесь). — Как же?..»
«Или и тут — очень точно выверены эмоции, — предположил Вин Барг. — Контролирует даже это своё состояние…»)
«Наверно, в прошлом комсомольский активист, — Кламонтову (там, в беседке) показалось, что он понял. — Усвоил чуть более правильные, чем надо, слова — но не владеет аргументацией…»
— …И это не злопыхательство каких-то там западных радиостанций, — продолжал Саттар. — Я их тут… вообще не слушаю! А наши газеты ты читаешь и сам, знаешь, о чём пишут… И кроме того, я же и просто с людьми говорил. И не только здесь — а и в той, обычной больнице… Так вот скажи: что, такое острое соперничество между людьми — нормально, и сохранится всегда?..
(Те сомнения, поиски, идеалы! И людям хотелось быть лучше, и была вера — в себя!)
— …И что, пусть так и берут грабителей и убийц на поруки, если твёрдость духа в том и состоит, чтобы жить рядом с преступниками в вечном напряжении? И мужики на танцплощадке бьют морды один другому вроде того, как в дикой природе самцы дерутся за самку — если в этом и состоит благородство? И родители пусть так и обращаются с детьми, как мы об этом читаем, например, в «Смене», в «Комсомольской правде» — если всё равно нормальные люди потом вырастают из этих детей, а не из таких, как я?..
(«Но и то верно! — подумал Кламонтов (здесь). — О чём писали? Мордобои на танцплощадке, «группировки», далёкие от нормальной молодёжи…»
«И всё порывались воспитывать, как дикарей, — ответил Мерционов. — А у таких, как мы, будто своих проблем не было!»)
— …А как в международной политике? — снова начал Саттар. — Никогда не придётся ликвидировать границы, отменить воинскую повинность — потому что нет какого-то единого человечества, есть две мировых системы, а послевоенные реальности нерушимы? И каждый хотел бы, чтобы разоружение происходило в рамках существующего строя — а это невозможно? На уничтожение другой страны согласиться проще, чем на смену капитализма социализмом у себя? И что — пусть каждая страна преследует свои цели в ущерб всем остальным землянам, раз уж ничего другого не остаётся? И пусть бесследно пропадают за границей наши граждане — потому что суверенитет надо уважать, а отдельный человек стоит немного? В общем, пусть всегда кто-то будет без вины виноват, чтобы никто не был ни в чём излишне уверен — и это закаляет всех, и делает твёрже? Здоровые люди всегда смогут постоять за себя — а таким, как я, они определили место здесь, в относительной безопасности? А те, кто проповедуют излишне мирное и спокойное общество — на самом деле пытаются извратить саму биологическую сущность человека, потому за ними и не идёт никто? Да, видимо — у человека всё же есть и биологическая сущность…
— Так ты говорил «и просто с людьми»? — переспросил Кламонтов. — Но… с какими? Ведь тут — психиатрическое учреждение!
— Как будто я сам не понимаю, что нельзя строить свою жизненную позицию на чужом бреде! Но, во-первых: я же, повторяю, говорил с людьми не только тут, но и в обычной больнице, где психически больных специально не держат. А, во-вторых: кроме больных, есть ещё и медперсонал. И, в-третьих, мы же с тобой сами понимаем разницу между нервной и психической болезнью… Тем более, ты — знакомый Вин Барга… А я с больными, у которых нарушен сам ход мыслей, не лежал. Были очень раздражительные, были, наоборот, безвольные, были — с обонятельными и слуховыми галлюцинациями, с параличами на нервной почве, а вот с бредом — ни одного… Так вот, эти в общем нормальные люди и объяснили мне то, как они, нормальные люди, рассуждают. И не так уж они сознательны, чтобы ради скорейшего достижения коммунизма в его старом понимании пойти на какие-то временные ограничения; и на защиту невинного человека от произвола начальства все, как один, не встанут; и случись агрессия против целой страны — готовы проявить солидарность только словом, но не делом… И тут, видишь, сама жизнь опровергает мои прежние заблуждение — Гренаде никто ничем не помог…
«Но какие «прежние»? — едва не вырвалось у Кламонтова (там, в беседке) — Прежние… когда?»