(«Свалился? Или я его… сам? Балкон после дождя скользкий… И я же помню, как это… было бы!»
«Hy, а что делать? Как защитить себя — в 8 лет? — вырвалось и у Вин Барга. — Так что не реагируй! Даже на это…»)
— …Так и то: опять же, через два года, откуда-то взялся «несчастный человек», которому, видите ли, не обойтись без женской поддержки… А моей… мачехе, соответственно, без мужской, — продолжал Кламонтов (там). — Это, видите ли, «личная жизни» взрослых — а дети должны что-то там «понять»!.. И вот представь: все мои вещи, даже книги, с которыми я особенно не хотел расставаться — проданы; и мы тремя самолётами подряд летим даже непонятно куда — в какую-то деревню при исправительной колонии, где служит этот «нecчастный человек»! А там и школа — в нескольких километрах пути грунтовой дорогой, и мачехе — я уже знал, что она мне не родная — с её высшим образованием предложили «место» на колхозной ферме…
— И чем кончилось?..
(Но… уже сразу — как бы копия историй и Минакри, и Лартаяу!)
…— Он тоже стал требовать уважения к себе, — стал объяснять Кламонтов (там). — Да так, что мне пришлось разорвать верёвки, которыми я был привязан, и выбить из его рук кастрюлю с кипятком, что… предназначалась мне. А так — всё выплеснулось на него самого… Вот и информация к размышлению: преступники — такие же люди, как мы, или нет? Но потом… Тут же, представь — суд, и мачехе дают пять лет за «превышение обороны», так как сам я за счёт скрытых резервов организма сделать это будто бы не мог! И, если бы я сразу не отправил письмо в газету… А это было трудно — мне же казалось, что за мной постоянно следят охранники из этой колонии. Даже в школе… Ну, тогда, в 10 лет, я так подумал…
— И… что ты написал? — вновь только и переспросил Саттар.
— Всё… И как проходил этот суд… как их судили обоих вместе… И его, который, не задумываясь, пошёл бы на убийство, и её — которая даже не успела прийти мне на помощь… И прямо там же оглашали «факты»: что он — якобы самый молодой по возрасту в стране бывший партизанский связной, 33-го года рождения; а потом — сын полка, дошедший с какой-то сверхособой партизанской частью до самого Берлина; и потом ещё — служил на флоте, и там участвовал в тушении склада боеприпасов на авианосце в открытом море; и ещё совершил «благородный» поступок — имея уже одного слабоумного ребёнка и безнадёжно больную жену, взял и до меня ещё одного ребёнка из детдома, и даже в местной газете писали: вот, мол, пример для здоровых малодетных родителей! Хотя что за «благородство» — если тот через год снова остался без матери, и из него — рядом с этим извергом и его слабоумным сыном — тоже вырос какой-то дикий психопат? Под чьей опекой я, кстати, и остался бы — если бы из газеты, куда я написал, вскоре не приехали корреспонденты, и во всём не разобрались…
— И что выяснилось? — Саттар и тут не выдал своих чувств.
— Что этот «святой местного значения» — вовсе не святой, вся его военная биография — ложь! — твёрдо, почти с ожесточением, ответил Кламонтов. — А ордена куплены или выиграны в карты. Всё это оглашали уже на новом суде. И, кстати, что есть связные и 34-го года рождения — тоже… Но там-то люди верили, им льстило, что рядом с ними живёт такая знаменитость!.. И, кстати, я до сих пор толком не знаю: где это «там»? Что за республика, союзная или автономная, а может быть, и какой-то округ? Помню разговор, что летим через Свердловск, но сели в каком-то «Пайштыме» — а такого места и на картах нет… А обратно летели потом уже через Горький… И там даже не успели прописаться, оформить какие-то документы — так что нет и штампов в паспорте мачехи. И по виду людей, по их одежде — не представляю, где могло быть: Урал, Средняя Азия, Сибирь, возможно, и Поволжье… И представь, даже самих названий деревни, колхоза — толком не узнал! Всё случилось в считанные дни… Так что видишь, не всё пока идеально в нашем обществе. И есть такие вот «ветераны», которые только позорят настоящих; и «колхозники» вроде тех, что при мне же делились слухами: судья, мол, не будет ссориться с кем-то, через кого в районной торговле распределяется не нужный никакому нормальному человеку «дефицит»… 55-й, на тот момент, год социализма — и такие скоты, ещё с феодальным мусором в умах! Но всё же, видишь: из редакции газеты сразу приехали, разобрались, и помогли! Другой газеты, не той что превозносила этого «ветерана»… Так что — и не все лишены чувства справедливости, не все продались за «дефицит», не все путают этих «трудных» и «оступившихся» с порядочными людьми. Хотя след в памяти остался глубокий… Мы же совсем не так представляем ветеранов войны! А мне как бы и плюнули в душу от имени того, что свято — тогда, в 10 лет! Но и я же не сломался, не стал таким, как эти «трудные», «оступившиеся» — что ничего подобного не прошли… не пережили…