(«Тоже закодирован! — с ужасом понял Кламонтов. — Или просто…»
«Да, психика явно расстроена, — согласился Вин Барг. — Вопрос в конкретном диагнозе…»)
…— Это надо покойников попросить, — ответил герпетолог, оглядываясь по сторонам (он явно не был готов к такому). А в проходе со всего вагона уже собирались пассажиры… — Вот один, видите: сидит за столом в белом халате и заполняет на себя свидетельство о смерти… Нет, подождите — он уронил череп и полез под стол, чтобы достать… А тут ещё медсестра сейчас как схватит его за полы халата, и нос у неё — как вытянется в иголку метра на два! Видите, и затылок назад сползает… Ладно, кажется, опустились, — вдруг сказал герпетолог. — И снова едем по рельсам. И никаких водокачек и самолётов…
Со сдавленным криком Моисей попытался встать, но снова грохнулся на пол.
— Что же вы рассуждаете о неопознанных явлениях, а сами так пугаетесь? — спросил герпетолог. — В глубине души, значит — либо не верите, либо это вам безразлично?
— Но я ни единым помыслом… — Моисей принял прежнюю позу. — Что мне делать теперь, чтобы искупить содеянный мной грех?
— Грех снимет правдивая исповедь, — герпетолог, достав из кармана блокнот и шариковую ручку, стал что-то быстро писать на вырванном листе, тем временем продолжая — Так за что вас на самом; деле уволили из университета? И что вы там преподавали?
— Физкультуру, — пробормотал Моисей. — А уволили за интерес к тайнам веры… Я на самом деле к этому не безразличен… А формально — за то, что хранил в сейфе на работе послание свыше. О том, как лечить заразные болезни сырой репой…
(«Так… он? — понял Кламонтов. — Его вспоминал Ромбов?»)
— …Ну, и ещё, — продолжал Моисей, — у нас там было одно неофициальное торжество. В подвале… Собрались отмечать день рождения одного преподавателя, и выпили лишнего. Вот за это и уволили…
— А кто такой на самом деле Кламонтов? — спросил герпетолог.
— Не знаю. Просто студент какой-то… Я о нём очень мало знаю: так, слышал немного. Вот он сейчас к слову и пришёлся…
— Но как можно говорить такое о человеке, которого едва знаете?
— Я иногда сам не понимаю, что говорю, — повторил Моисей. — А об этом мне рассказывали: он заранее уверен, что профессором будет…
— И чем вам плохо, если будет?
— Не знаю… Просто так…
(«Но кто это? — продолжал думать Вин Барг. — Откуда помню? И где он мог слышать о тебе?»)
…— Так вот, не в крадиле и копиле праведность и вера — а в чистоте помыслов, — начал герпетолог, подхватив из-за переборки чей-то рюкзак (Кременецкому даже сейчас, в этом состоянии, стоило усилия согнать улыбку с лица. Эта поразительная перестановка букв давно была замечена им. Но, с другой стороны… Те же кадила и кропила — наверняка копии инопланетных предметов, изменившиеся со временем до неузнаваемости!
«83-й год, — напомнил себе Кламонтов. — Taк представляли…»)…
…Герпетолог взял с верхней полки напротив какой-то моток проволоки, со столика — пустую консервную банку, зачем-то насадил её отверстием в отогнутой крышке на конец проволоки, не без усилия втолкнул моток в рюкзак, а в банку положил лист, вырванный из блокнота — и вновь обратился к Моисею:
— А теперь встань и взгляни сюда, — он указал вконец ошарашенному Моисею на банку. — Здесь великое пророчество. Сейчас поезд остановится, ты выйдешь на перрон — и потом, когда он поедет, будешь бежать вдогонку и возвещать это всем, кого увидишь. Если же кто-то согласился прочесть пророчество — остановишься и пойдёшь за ним…
Кременецкий понял: герпетолог хочет избавить поезд от сумасшедшего — но всё еще не понимал его плана… А Моисей уже с благоговейно-перепуганным видом надевал рюкзак, путаясь в лямках — и будто даже не замечая, что так консервная банка оказалась болтающейся прямо перед носом (или так и задумано герпетологом?). Поезд тем временем тормозил, подходя к очередной станции…
(«Но можно ли так? — подумал Кламонтов. — И такой ли плохой он сам по себе?»
«А имеем мы право вмешаться? — остановил его Вин Барг. — Хотя и не узел, но уже сложилось!»)
…Моисей, натыкаясь на переборки из-за висящей перед носом банки, уже спешил к выходу — и тут в том вагоне как раз включился свет. Оказывается, пока всё происходило, на дворе стало темнеть…
Кременецкий думал, что теперь из-за отражения в стекле не увидит, чем всё кончится — но ошибся. Поезд стоял на этой, похоже, совсем небольшой станции всего минуту — и, когда снова тронулся, за окном стала медленно удаляться назад бегущая вдогонку фигура с рюкзаком за спиной и банкой перед носом, от которой испуганно шарахались редкие вечерние пассажиры. А затем наперерез Моисею откуда-то выскочили двое милиционеров — но тут перрон остался позади, и о дальнейшем можно было лишь догадываться…