Чокнулись и выпили. Генка вылил себе в рот оставшиеся в бутылке капли, взял ее, чертовку, за горлышко и старательно прицелился.
— Теперь не попадешь, — сказал дядя Федя.
И точно: брошенная Генкой бутылка полетела криво и, минуя кровать, дзенькнула об угол печки. Осколки аж до стола долетели.
— Вот теперь хватит, — сказал дядя Федя Павлу Ивановичу. — Закосели что надо. Теперь песни петь будем. Принято?
— А ну их к богу, песни, — сказал Генка. — Надоели. Давай разговоры разговаривать. Веселые. О войне. По случаю Дня Победы.
— Это можно, — сказал дядя Федя. — О фронте поговорим. Как, Павел Иванович?
Павлу Ивановичу на фронте не довелось побывать, был он заслуженный работник тыла, мужчина сугубо мирный и разговоров о войне не любил. Все же кивнул по-городскому вежливо: валяйте, мол, не возражаю — и ущипнул себя за отвисший подбородок, отгоняя поднимавшуюся из живота зевоту.
Генка на фронте тоже не был, не родился еще тогда, но войной интересовался.
— Вот ты, дядя Федя, — начал он, — всю ее, войну эту, наскрозь прошел, от звонка до звонка, да? Потому и вопрос наш к тебе с Пал Ванычем такой будет: самый памятный твой бой.
— Чего? — не понял дядя Федя.
— Ну, бой, который тебе на всю жизнь запомнился. Чтобы, значит, до сих пор во снах снился?
— Во снах? — переспросил дядя Федя и стал думать.
Генка сидел важный, нога за ногу, чиркая невидимым карандашиком по столу: воображал себя корреспондентом, берущим интервью.
— Постой, постой, — сказал наконец дядя Федя, почесывая затылок. — На прошлой неделе видел: будто иду я по берегу нашего озера и вижу бугорок сумнительный. Мина, думаю, зарытая, хочу обойти, а нога сама собой… на бугорок этот… Тут она и хряснула, мина-то…
— Ну и что? — недовольно сморщился Генка. — Ты это к чему?
— Так ведь спрашиваешь.
— Я тебя про что спрашиваю? Про памятный бой. А ты мне про что рассказываешь? Про мину какую-то… И при чем тут наше озеро? Здесь и боев никогда не было…
— Так снилось же, — просипел дядя Федя.
— Ладно, — сказал Генка. — Сны не надо. Давай нам с Пал Ванычем про то, что на самом деле было. Вспомни, где и как ты свое геройство проявил. Может, танк подбил связкой гранат?
— Зачем связкой? Их из пушек били.
— Ты лично бил?
— Лично не бил. Я в пехоте служил.
— Тогда, может, бойцов поднимал в атаку?.. Ну в решительную минуту, понимаешь?
— Это ж какой солдат будет тебе бойцов поднимать в атаку? На то офицеры есть — взводный, скажем, или сам ротный. Как команду дадут, тут мы, солдаты, и вскидываемся…
— Все ты не в ту степь, Федор Васильевич, — озлился Генка. — Мы тебя с Пал Ванычем напрямки спрашиваем: по-настоящему воевал или филонил больше?
— Но, но, полегче, — ощерился дядя Федя. — Молод еще…
— Лады, — сказал Генка. — Зайдем тогда с другой стороны, по-военному — с тылу. Ранения есть?
— А то как же.
— Награды?
— И награды есть.
— Медальки небось?
— Есть и орден, — «Слава» солдатская.
— Какой ступени?
— Не ступени, а степени, — поправил дядя Федя. — Третьей степени.
— А ну покажь…
— Не веришь?
— Почему же? Только, как говорит наш завгар: доверять — доверяй, но и проверяй.
— Врезать сопляку? — обернулся Федор к Павлу Ивановичу. — За нахальство?
Павел Иванович вздрогнул, очнувшись от дремы, непонимающе вытаращил глаза.
— Врезывать мне не надо, — сказал Генка. — Я и сам могу врезать. Я к твоей сознательности обращаюсь. Мне по осени отсрочка кончается, в армию берут. А ты — ветеран. Вот и воспитывай меня в духе беззаветной стойкости.
Дядя Федя тяжело вылез из-за стола, оглянулся, раздумывая, где бы они могли быть, его награды. Разве в шкатулке Настиной? Достав из шкафа женину шкатулку, вытряхнул ее содержимое на кровать. Сразу было видно — нет там никаких орденов, но дядя Федя присел на постель и принялся разгребать кучу всякой бабьей всячины: катушки с нитками, наперстки, брошки и бусы, флакончики из-под духов.
— Ну? — нетерпеливо окликнул его Генка.
— Сейчас, — просипел дядя Федя и вдруг повалился, как сноп, — грудью на развороченную им кучу, а головой на бутылки.
— Готов, — сказал Генка.
Дядя Федя тонко всхрапнул.
— Пусть себе спит, — сказал Павел Иванович. — Пойдем-ка от греха подальше, пока хозяйка не явилась…
— Уж она Федьке даст! — захохотал Генка. — Уж она ему врежет!