Дождавшись, когда в зале немного стихнет, Федор крикнул совершенно растерявшемуся директору:
— Не егерь я тебе больше, Кузьма Кузьмич! В отставку подаю. Чуешь? А карасями пусть тебя другой кто ублажает… Тьфу! Пропади они пропадом!
И Федор заторопился к выходу, вынужден был заторопиться, потому что к нему уже и в самом деле пробирались меж рядами дружинники — дюжие парни из тракторной бригады, с красными повязками на рукавах.
Федор сходил с высокого клубного крыльца, когда его окликнули. Вот те раз! — это был Фомич.
— Постой-ка, брат. Покурить захотелось… Не найдется?
Федор молча сунул скотнику пачку «Беломора».
— Ты это правильно, Федор, выступил-то. Насчет карасей и прочего… Не думал я, что ты вот так можешь… хвалю.
— Мне на твою похвалу начхать, — сказал Федька. — Я, может, ноне злой по особому поводу. У меня, может, ноне сердце кровью обливается…
— Это ты насчет ордена? Знаю, брат, знаю. Болтался тут Генка — шофер, шепнул по секрету… Но ты не сомневайся, я — никому!.. А ежели желаешь, я завтра поисковую партию сколочу, из нашего брата, фронтовика. Мигом твою «Славу» отыщем…
— Найдете, спасибо вам будет вечное, — сказал Федька. — А я теперь на это озеро — ни ногой. Видеть его не могу…
Вёдра
Над асфальтом колыхалось зыбкое марево. Быстрая езда не спасала от полуденного зноя. Петр Ильич искоса взглянул на спидометр — стрелка дрожала на цифре 90 — и резко погасил скорость. Было невмоготу сидеть в раскаленном «Запорожце», держать в мокрых руках баранку, чувствуя, как она будто подтаивает под ладонями.
Его жена — маленькая, черноволосая, с темными, затаенно-печальными глазами — сказала:
— Потерпи немножко. Поворот будет на сто десятом километре. Так мне объяснили в редакции. Деревня называется… — Она достала из сумки блокнот: — Все забываю… Ага, вот — Перекатилово.
— Дурацкое название, — пробормотал он сквозь зубы, — В следующий раз пусть тебя везет редакционный шофер, с меня хватит.
— Но ведь ты сам вызвался отвезти меня, — сказала она миролюбиво.
Она хорошо переносила поездку. И, судя по всему, даже наслаждалась сухим жаром тесного жестяного короба. Так любят тепло люди, которым приходилось много мерзнуть когда-то. Он взглянул на нее, и нежность прилила к сердцу. Лариса была намного моложе его.
Наконец показался столб с указателем — «Перекатилово. 2 км». В клубах пыли машина-крохотуля с буквой «Р» на ветровом стекле (Осторожно! Ручное управление!) бойко покатилась по проселку. Петр Ильич начал поквохтывать, постанывать от нетерпения, заметив у крайней избы желтый сруб колодца.
— Ох, и попьем! Ох, и попьем! — бормотал он, останавливая машину. Неловко, как полено, высунул из дверцы ногу. Жена хотела помочь, но он, сердясь, отстранил ее руку: — Сам я, сам!.. Ты лучше ведро опусти. Да скорее!.. Ох, не могу!
— Вот и попили, — огорченно сказала Лариса, поднимая над валиком конец гремучей железной цепи.
Но в это время из-за угла избы показалась женщина с ведром. Наверное, она поняла настроение Петра Ильича, его досаду, потому что еще издалека крикнула:
— Напою, напою родненького!
Подошла, скользя по ним невнимательным взглядом — благожелательным и в то же время холодноватым. Была она еще молода, с крепкими босыми ногами, в цветастой ситцевой кофте с расстегнутыми верхними пуговицами.
— Здравствуйте, люди добрые!
Женщина прикрепила ведро к цепи. Затарахтел, заскрипел валик. Из деревянной трубы колодца донесся слабый всплеск, потом короткий захлебывающийся звук — ведро наполнилось водой. Молодуха, расставив ноги, принялась крутить ручку валика.
Петр Ильич, не желая того, увидел, как у женщины, наклонившейся над валиком, поползли под кофточкой полные груди. Он быстро отвел глаза, но молодуха, наверное, все-таки уловила его взгляд. Поджав губы, она улыбнулась с жалостью к Петру Ильичу: она успела уже заметить его негнущуюся ногу.
— На войне? — женщина коротко кивнула на неестественно высокий, сделанный в протезной мастерской левый ботинок Петра Ильича.
— А то где же? — ответил Петр Ильич, на мгновение смутившись.
— Ну, ничего, главное — голова цела. — Напружинясь широким телом, женщина ухватилась за дужку ведра, приподнимая его над срубом. — У меня, между прочим, мужик тоже пострадал на войне… безногий. — Она поставила ведро на край сруба: — Пейте, что ли…