Но ни разу не дрогнуло радостью бабкино сердце при виде поплавка, утаскиваемого в глубину крупной рыбой, ни разу привычное равнодушие не уступило в ней места радостному азарту охоты. Не удовольствием ей была эта каждодневная рыбалка… И назвать ее работой у бабки не поворачивался язык — по никчемности рыбалки, по ее явной несерьезности, пропади она пропадом…
Глядя из-за куста на утихающий дождь, несильно рябивший воду, бабка вспоминала, как поначалу хихикали над ней бабы. Утром они кто куда: кто спешит с подойником на ферму, кто косу на плече несет, кто лен брать торопится. А она время гробить — на речку с удочкой, бредет, уставясь в землю, добрым людям стыдно в глаза посмотреть. Им честь, ей бесчестье. Хорошо ли, господи, так-то на седьмом десятке?..
Дормедонта до того растравила себя мыслями, что невмоготу стало сидеть под кустом. На четвереньках выбралась она из лозняковых зарослей, принялась ковылять по прибрежному песку.
Вскоре над береговым обрывом, в густой и высокой траве кто-то невидимый заухал по-совиному, зарычал по-звериному. Это внук Юрка старался напугать бабку. Потом, заливисто смеясь, он съехал на штанишках по склону, скользя по рассыпчатому песку, как по снегу.
— На тебе, старая, — говорит он, подавая Дормедонте узелок.
Бабка развязывает платок и без всякого аппетита смотрит на присланную Леной еду: пару крутых яичек, горбушку хлеба, кус сала и молоко в бутылке, заткнутой газетным катышком.
Юрке шесть лет. Человек, в общем-то, несерьезный, он почтительно затихает, когда Дормедонта «готовит обед» — режет хлеб и сало, лупит яички. Дома, где подают по-настоящему, с первым и вторым, есть одна скука, но здесь, у реки, на воле, Юрка ест с самозабвенной жадностью.
Юрка сопит и отдувается, щеки его, вымазанные салом, блестят на солнце. Бабке всегда достается меньше половины принесенного, но к старости она приучила себя есть совсем мало.
Насытившись, Юрка предается шумным играм: скачет по берегу на одной ножке, колотит по воде прутом, с разбегу кидается на мелком месте в реку. Или берется обеими руками за удилище, с усилием приподнимает его и требовательно кричит:
— Баб, научи!
— Да что учить-то, — вялая после обеда, зевает бабка. — Как поплавок спрячется, так и тащи — попалась, значит.
— Кто попался?
— Да рыба же…
— Почему же он не прячется?
— Не клюнуло, значит. Жди.
— Ну вот еще, — куксится Юрка, — буду я ждать, — и бросает удочку.
— И правильно, — одобряет бабка. — Нечего привыкать сызмальства к баловству… Пустая эта занятия, не мужицкая, ить недаром в старину говорили: кто рыбу удит, у того пустоньки будет.
— А у тебя пустоньки?
— А что у меня есть? Ни кола, ни двора… По милости вашей пью-ем, на белом свете живу.
— Ишь ты, какая хитрая, — смеется Юрка. — Пустоньки, а у самой… — Он поднимает авоську с рыбой, спотыкаясь, тащит ее к Дормедонте. — Вон сколько нахватала, старая… Эта как прозывается?
— С зубьями-то? Шшука.
— А эта?
— Долгая-то? Голавель, кажись…
— А эта?
Бабка подслеповато присматривается к рыбе, равнодушно жует губами.
— А бог ее ведает!
Юрка вытирает о штанишки ладони и садится перед бабкой на корточки.
— Слушай, старая. Что такое куркуль?
— Ну это… жадный мужик, что ли. Жмот.
— Жлоб?
— Ну жлоб…
— Мне Санька сказал, что мой папка — куркуль и кулак. А я — куркуленок.
— Это кто такой Санька?
— Санька Капленков. А еще он сказал, что нас вся деревня не любит.
— Вот я ему надеру уши, твоему Саньке, — волнуется бабка. — Не иначе как от отца слышал. Ох уж народ!
— А я куркуленок, — задумчиво повторяет Юрка.
— Ты иди, иди уж, — торопит бабка. — Не мешай мне. Иди.
Поддернув штанишки, Юрка пускается на приступ крутого склона.
— Ты уж не говори никому, что я тута, — искательно шамкает бабка вслед. — Опять будут чесать языками на деревне…
Одолев крутизну, Юрка останавливается на кромке обрыва, прощально машет рукой.