– В предках у меня не было орлов или ястребов, но это не помешает мне выклевать тебе глаза, почтенный, – журавли не любят грубых слов, ведь от них мороз щекочет ноги, а журавли не любят, когда дрожь мешает плясать на лиловой ветоши зори. Но Таир продолжал: – Или… Или ничто не помешает мне выклевать глаза моему разбойнику. Я ведь всё-таки тоже чародей. Ну как чародей... Не заколка, не серьга. Чародей я! Ну что, почтенный, хочешь служить слепому вору?
Жердяй хихикнул, а после согнулся так сильно, что стал походить на рыболовный крюк, и таинственно пояснил, что выклевать глаза похитителю не получится, а потому служить ему придётся благороднейшему и блистательнейшему из воров. А после заявил:
– Всё что угодно для вас сделаю… Даже если так угодно, почтенный барин, отдам недостойные свои очи, лишь бы вы довольны были… Глаза хочешь? Эти глаза многое видели… Они ценны, как жемчуга царских венцов… Другие такие не отыщешь… Забирайте их и пойдём чаёчик пить…
Жердяй стал скользить и приближаться, будто и впрямь нашел занимательным подарить гостю глаза, что отправили на тот свет немало чревоугодников. Но Таир не был в восторге от подобной щедрости, он швырнул в назойливую нечисть подушку и преодолевая непривычную боль от холода ринулся к тяжелым дверям. Ноги его скользили, руки прилипали к дверным кольцам, а открывшийся вид отнюдь не вселял надежды.
Журавли преследуют весну, а весна преследует журавлей. Вся жизнь Таира прошла в преследовании аромата цветения слив и яблонь. Белый цвет плодоносных деревьев заставлял его сердце неистово трепетать, и увиденное вызвало в нём трепет, но не радостный. Перед глазами распростёрлись заснеженные коридоры, обрамлённые стенами из льда, пронзённые колонами-сосульками они уходили так далеко, отражали друг друга так искусно, что Таир на мгновение усомнился в существовании выхода. Он замер, не отчаиваясь ступить навстречу лабиринту, что более походил на перепутанные шеи многоголового змея. Но ступни кололи ледяные осколки, а тело неспешно, но настойчиво овевал мороз, вынуждая согревать кисти дыханием, растирать кончик носа.
Позади послышалось скрежетание, треск и зловещий шепот жердяя, что велел не убегать, призывал вернуться в единственную обогретую комнату. Говорил, что если заблудится березозолая [П2] пташка, что если наткнётся на блуждающие вихри, которые стерегут покой поклонников Зимы, то не глазеть ему более на подснежники и незабудки, не нежиться в травневых ненастьях.
Но не слушал Таир, не оборачивался. Закрыв глаза, зажав уши помчался на встречу хрустальному кладбищу. Отражение его припадало к полу карликом или возвышалось исполином к потолку, эхо шагов точно звон серебряной иглы о бисер нарушало промозглое безмолвие.
Обернуться журавлём и упорхнуть навстречу солнцу, раствориться в его заботливых объятьях, увить перья крыльев паутиной из лучей! Но замёрзшие ноги не слушались, не желали удлиняться, укрываться алой кожей и когтями, продолжая ныть от ушибов и холода. Таир был именитым виртуозом, он знал, как захватить сердца зрителей, а потому нередко срывался вниз головой с каната, позволяя чародейскому чутью самому совершить обращение. Он нуждался лишь в окне, что откроет путь к свободе, позволит врождённым талантам вырваться на волю. Но сколько бы он не бежал, сколько бы не скользил и не падал, окон не было или же он, ослеплённый ледяным мерцанием, кружил вокруг одной и той же колоны.
Жердяй-прислужник не дремал: вслед за эхом беглеца коридоры сотряс колокольный звон и отовсюду замелькали тени, послышался цокот десятка каблучков по ступеням, шелест подолов и громкие мужские и женские голоса оттуда и отсюда, справа и слева, снизу и сверху.
Таир не знал куда глядеть, не мог предопределить из какого поворота внезапно выпорхнет прожорливая гончая Карачуна или Коляды[П3] . Метался словно запертый в фонаре воробей, пытаясь хоть отдалённо вспомнить кто пал жертвой его чар. Многим был он должен, многих позабыл, а многих возможно и не знал, но чтоб Весна и Лето брали взаймы у Севера?.. Чтоб журавель, что лишь однажды видел тень зимы, оказался в кармане у безумного отпрыска Мороза? Разве существует более нелепое сказание в подлунных дебрях?
Пока размышлял Таир, пока тревожно смеялся над собственной невезучестью, справа и слева, снизу и сверху, скользя по одному и чинными рядами, объединялись в единую свору мужи в васильковых кафтанах. Чем быстрее бежал Таир, тем сильнее преумножались стрельцы. Вооруженные бердышами, угловатые, как горные хребты, все они по приказу старшего единогласно призывали журавля остановиться, если не хочет он получить рукоятью по спине, меж лопаток лезвием. Бороды их звенели, как ярморочные бубенчики, каблучки стучали подобно ледоколам.