– Стой-стой! – кричат стрельцы, и с потолка крошатся снежинки.
– Остановись-остановись! – хмурятся стрельцы, и тяжелеет ледяная толщь пола.
– Вернись-вернись! – воздевают бердыши стрельцы, и союзники-сквозняки бьют журавля по глазам.
Выбивается из сил Таир, почти не чувствует пальцев ног, а навстречу несётся толпа мамушек и нянюшек. Пышные, отороченные мехами юбки их напоминают снежные сугробы. Хлопотливые и широкоплечие, жёны намеривались окружить незадачливого беглеца, связать платками и лентами, чтоб неповадно было резвиться по чужим чертогам.
– Не убежишь! – кричат они, размахивая платками.
– Не удерёшь! – звенят гроздями ключей.
– Не скроешься! – бросают горсти чародейских жемчугов, что сбивали с ног, но е Таира, а стрельцов.
Стучали мамушки и нянюшки кулаками о ладонь. Пугали, заставляя Таира пренебречь врождённой деликатностью и в ловком прыжке взмыть в воздух, а после пробежаться по головам кухарок, ключниц, мастериц и надзирательниц.
Столкнулась женская часть дворца и мужская, и, если бы не общая беда, не миновали бы вьюжные перепутья драки и споры. Доказывали бы служанки служивым, что служба их важнее и исправней, что полны закрома только благодаря их усердию. А служивые служанкам парировали, уверяя, что без стрельцового караула хлопот не оберёшься. Лишь раз в год поют в снежном краю колядки, а весь прочий час ткут и вышивают, охраняют и храпят. Вот и нет иной радости, кроме как помериться силами и важностью. Перемешались ключницы со стрельцами, могучей волной обрушились по следу журавля. Содрогался пол под ними, трепетали потолки над ними, увивались стены хрустальными лианами, порастали мхом-инеем, поглощая рельефный узор.
Таиру почти удалось взлететь. Острые перья пронзили его руки, обрамили лицо точно маска солнца, причиняя ноющую боль костям и коже. Для чародеев, которые практикуют оборотничесво эта боль привычна и закономерна, её приносит мастерство, как нить мастерицам кровавые мозоли.
Всё тело журавля словно разом пронзила сотня сочившихся отравой шипов. Чары лета в окружении зимы не могли раскрыться во всей красе и широте, как не мог расцвести папоротник в грудневые [П4] сумерки.
И пока Таир самозабвенно отталкивался от пола, превозмогая первобытную боль, пока позади приближались дворцовые и дворовые, не приметил он, как на пути его возник десяток белоснежных хищников. Ирбисы, медведи, ласки, волки, лисы, рыси, тигры и песцы клубились и игрались, а увидев Таира по-охотничьи притаились, чтоб после обрушиться мерцающей лавиной.
Опрокинулся журавль, как никогда прежде испугался, завопил, но не тронули его звери. Оцепили, обнюхали, защекотали хвостами-усами, но не попытались оторвать ухо или вгрызться в голень. Замерли снежные хищники, затаили дыхание стрельцы и ключницы, ведь сама Хозяйка северных ветров явилась на звук птичьего крика, что никак не должен нарушать покой северных царств.
Хозяйка… О, Хозяйка! Как славно о ней поёт Пурга! Как любит её Коляда! Как трепещут перед ней птицы… Как боятся её люди…
Хозяйка двигалась до раздражения медленно, до раболепия величественно, но точно была везде и сразу: в каждой из дворцовых теней, позади каждого злословного сплетника, как преследующий тень. Восхищенно наблюдали прислужники Зимы за одной из гордых её дочерей, а Таиру снежная красавица показалась ещё более пугающей, чем полевая царица. Высокая и грозная, точно откинутый дремучим лесом сумрак.
В распущенных волосах Хозяйки мерцали тонкие нити росы драгоценных камней, голову её увенчивал островерхий жемчужный венец с воздушной дымкой[П5] и тяжелыми колтами[П6] . Её лицо, чьи глаза были сокрыты широкой лентой, самой природой было предназначено для того, чтоб соперничать с сосновыми истуканами праотцов в искусстве суровости.
Она была слепа? Она была слепа. Но в руках её не было ни трости, ни верного проводника. Она двигалась в окружении белоснежных тварей, что бросились к ней будто ласковые щенки, повиновались взмаху её руки, кивку голову. Вновь хищниики обступили Таира, закружились вокруг, касаясь плеч, рук головы, ног. Движения их хвостов походили на взмахи кистей, что очерчивают силуэт. Они продолжали щекотать и щипать, до тех пор, пока не последовал лёгкий жест Хозяйки. После звери-ветры чинно заклубились за хозяйской спиной, а красавица опустилась на колени близ Таира.
Журавлю следовало отшатнуться, следовало перекатиться на другой конец ледяного коридора, под ноги стрельцам и ключницам. Но он не мог пошевелиться, очарованный смертоносным величием. Красота и ужас восточных гор, чьи изголодавшиеся снега сходят с вершин, чтоб пожрать и смертных, и бессмертных, не поражали его так сильно, так безответно.