Гости перебивали работников, высказывая всё более и более странные возможности. Работники с особой прытью поливали, стегали вениками и окуривали паром, перемывая аспидам чешуйки, зверям шерстинки, а полуднице и её жениху косточки.
И не было б печали, не было бы горя, лилось бы веселье через край до первых петухов, до ясного рассветного всполоха, продолжали бы делиться сплетнями могущественные чародеи и мелкие чародейчики. Но вдруг с яростным гулом распахнулись дверцы, позволяя благовонной дымке рассеяться у лесных корней.
На пороге банного притона показалась новая гостья. Зловещий силуэт с всклокоченными волосами и мерцающими серпами замер в залитом свете проёме.
Смолкли струны, попадали на пол сопелки, перестали змеи чокаться с боровичками. Обратили гости взоры в сторону вошедшей, не самым любезным тоном велели вернуть пар в избу, велели снять сапожки, а лучше вообще провалиться сквозь землю. Слыханное ли дело без стука врываться, без совестных терзаний распускать священный жар! За каждый его клубочек червонцами и самоцветами заплачено! За каждую капельку водицы на камушки пролитой по шапке-невидимке отдано!
Но молчала лохматая невежда, отбила полетевшую в её строну кружку кваса золотым серпом, и голосом, что более напоминал ветер над могильной степью. сказала:
– Жабава… Где Жабава?.. – утихали недовольные роптания, но ответ на смену им не приходил. – Где Жабава?! Зовите её, змеи! Зовите её, жабы! Жабава! Жабава!
Всполошились, вскочили, заметались гостьи-чародеи. Знакомы каждому здесь были возгласы умалишенной Ланы. Нет девицы свирепей, нет невесты обиженней, всё её серпам ни по чём, всё разбитое сердце обратит в алый рой лоскутов.
Степная царевна, чей рассудок окончательно помутился из-за постигшей неудачи, не получив ответа стала без разбору рассекать то, что попадало в вихрь наточенных лезвий. Продолжала приказывать позвать Жабаву, приказывать не стоять на пути!
Убегали прочь аспиды, медведи и коты, проклиная избалованную царевну, прикрывая срамоту берёзовыми вениками и дубовыми чашами. Уклонялись от гнева разошедшейся Ланы, осыпали её проклятиями, как она их опилками и свистом рассечённого ветра. Укрывались банные работники под скамьями и за пышущими жаром камнями, а те, что дорожили возможностью трудиться до ветхости костей, бросились наверх, бросились искать справедливость у хозяйки.
Многое слыхали стены банные, многим сказкам свидетелями стали, но безбожный гул, треск и взвизги людоедов впервые скользнули в мышиные щели. Полудницы походят на наполненный горячим солнцем чан. Кипит, рвётся на свободу испепеляющий костёр!
От искаженного лица Ланы воротилы взгляды, точно пыл его сулит чуму и несварение. От искр глаза обращались пеплом кружившие тут и там берёзовые, дубовые и эвкалиптовые листья, мокрые перья и клочки волчьей, рысьей шерсти. Из благовонного притона мыльня Жабавы обращалась в груду посечённых стен, разбросанных камней, обгорелых веников и перевёрнутых скамей. Не могла прийти в себя царевна полудня, не могла совладать с силой, утихомирить смертоносные руки. Вгоняла серпы в колоны с ликами рыбьих старцев по самую рукоять, а после вынимала их легко, будто пучок юной репы.
И почему же подобное беспамятство её не охватило тогда, когда погасли свечи в полевом дворце, когда распахнулись ставни окон, когда ворвались злые духи тьмы и похитили её прекрасного суженого? Почему же тогда она была лишь в силах прислушиваться к тому, как тонет его голос в чернильной мгле небес? Всё то было потому, что не думала, не предполагала лучезарная Лана будто в мире бродит умалишенное лихо, чьего бесстрашия хватит, чтоб бросить ей вызов, чтоб выкрасть милого её подобно скрыне гадальных желудей.
Когда Лана идёт-бредёт, насвистывая развесёлую из песен, крестьяне запираются в домах, хлевах и сараях. Когда она собирается косить поля никто из старых или молодых, смертных или бессмертных не пытается за ней угнаться. Смех вызывали растерянность и страх, улыбку – льстивое почтение. Но теперь… Теперь дева полудня была напугана и растерянна, не знала, как поступить, не знала, что говорить и мыслить. А потому она косила, косила всё, что отдалённо походило на тень того ледяного зла, что растворило милого в объятьях.
Глубоко погрязла Лана в скверных думах: раскраснелись её кисти, до крови сжимали пальцы рукояти. Стоял в ушах её ни шум, ни гам, а ночное безмолвие свадебного пира и глухое эхо разбитого окошка. Она словно до сих пор чувствовала прикосновение нежной руки жениха, видела его бузиновые очи и слышала забавный голос. Порой он говорил совершенные небылицы, будто подслушав те у полевых жаворонков. Пытался подбирать для Ланы красивые слова, но всё время промахивался, называя её то светлячком среди щук, то щукой среди карпов. Но царевне нравились его старания, как огню нравятся беспечные мотыльки.