В окружении лягушек и слуг, банная хозяйка явилась в тот миг, когда обиженная невеста перевернула каменку и стала пинать алеющие камни. На плечах Жабавы сидели по две жабы, уложенные, как у всякой замужней, косы украшала солнечная калужница, короткую шею окольцовывали самоцветные бусы-ожерельица, а на висках раскачивались тяжелые усерязи[П5] . Не ходила, не бежала, а будто перепрыгивала Жабава, минуя обломки и испуганных гостей. Рослая и крепкая, она умела усмирять разбушевавшихся боровов и барсов, умела приводить подругу в чувства. Не уступали её болотные чары чарам полудня.
– Лейте! Лейте не жалейте! – велела широкоплечая цыцоха, гася пыл Ланы вёдрами студёной.
Вторили ей жабы, вторили ей банники и обдерихи. Чинным рядом выстроились работники, передавая из рук в ласты наполненные вёдра. Ещё страшнее сделалась Лана, намокли её волосы, подобно вдовьему платку облепили острое лицо. Отмахивалась она от потоков вод, слепо рассекала каждую из капель и оттого крайне скоро лишись сил. Опустились её руки, согнулись колени, а усердные лягушки продолжали обдавать болотным настоем.
– Ты здесь, милая Жабава? – спрашивала Лана, не в силах что-либо разглядеть под завесой мокрых прядей. – Ты здесь, подруженька моя?..
– Тут я, тут, – цыцоха пригляделись, прислушалась и решила, что спала с Ланы пелена полуденного гнева, потому двинулась вперёд и толкнула полудницу в плечо так, что та осела на пол. – За тобой должок, подружка! Всё мне здесь разнесла, ущербу нанесла. Гости болтать станут, по свету разнесут весть о том, что в мыльне Жабавы погром устроили! Весь свет поглядеть на это зрелище захочет, наполнится червончиками дно болотное. Уймитесь, головастики! Приберитесь, работнички! Царевнам потолковать нужно.
– Ты уже слышала, Жабава?.. – выдохнула Лана. – Про...про пир?..
– Ещё бы не слыхать! Ещё бы не знать! Я ведь там тоже была. Неужто забыла? Выжгла твоя цапля из сердца Жабаву? Невелика цена твоему непостоянному сердечку, сестрица! – хозяйка раздулась, выпучила круглые глаза от обиды и за себя, и за подругу. – Не каждую полночь женишков воруют прямиком из-под венца! Экое нахальство! Экая бессовестность! И думать нечего. Отправляйся в путь, сестрица. Отправляйся и покажи умыкателю проклятому, как зариться на чужое добро!
Когда дело касалось законно нажитого, Жабава не имела привычки шутить. Мужем её был царевич, чья стрела указала путь к мыльне. Занимавшийся подсчётами мыльной прибыли и парной убыли, он показывался редко, лишь на похоронах и судах, но многим был известен сказ о том, как лягушка отнимала законно нажитого царевича у смертного народа.
Жабава и сама имела страсть ставить в назидание свою историю, любила описывать мерцание царских хором и надменные лица братьев мужа, что не понимали, как можно променять блеск отцовского наследства на болотные угодья, но были рады избавиться от лишнего претендента на престол. Однако сегодня полудница была не в духе слушать героические оды, внезапно для самой себя и для подруги она пожелала целительного колдовства.
– Помоги мне… – прошептала Лана не поднимая головы. – Помоги, Жабава. Напои камышовым отваром, пусть отправит в долгий сон. Ты это хорошо умеешь. Подмешиваешь сонное зелье в паровую водицу и берешь с змей и медведей плату за часы дрёмы... Или лучше заточи чувства мои в иглу, иглу в ужа, ужа в лягушку, а лягушку в селезня и пусти. Пусть летит себе куда глаза глядят, куда сердце кличет, подальше от степной царевны Ланы.
Не признавала Жабава сестрицу, трясла её за плечи, приказывая прийти в себя, приказывая перестать убиваться по украденному жениху. Хоть личиком он что месяц ясный, хоть гибкий и проворный, как ивовая ветвь, но разве стоит болотный птах страданий венценосной и бесстрашной? Разве просила она чар, когда восьмиглавый ящер вытоптал её посевы? Нет, пошла и отсекла все головы злодею!
– Но я видела восьмиглавого ящера, я шла по его следу… – отвечала Лана, напоминая теперь поникшее под тяжестью сорок пугало. – А свадебной ночью я ничего не видела, будто сама Ночь уязвила меня. Но разве можно пойти по следу Ночи?
– По следу Ночи не пойти, но Ночь сама является после заката! – не унималась Жабава, выпутывала из волос подруги чистого золота пшеничные зёрнышки. – Спросишь с неё, когда явится. Посетишь сестёр своих полуночниц. Хоть плаксы они, хоть занудней их не сыщешь, но быть может что-то видели.