Лана не открывала глаз, встряхивала головой, словно думая, что всю ту чушь муха нажужжала. Но голос не умолкал, опалял то правое, то левое ухо мерзкими суждениями. Насмехался над Ланой, называл трусливой, называл равнодушной и нелепой. Над такой царевной грех не посмеяться, такой грех не помыкнуть, ведь всё равно она не ответит, а спрячет обиду в иглу и продолжит косить.
– Умолкни! – велела Лана, и один из серпов её метнулся аккурат меж лисьих ушей, сбив с головы еловую мурмолку.
Не назойливая муха, не тщеславный призрак, не полоумные мысли, а всего лишь оборотень в щегольском кафтане. Сапожки на нём красные, золотыми лозами расшиты рукава, тяжелыми перстнями увенчаны когтистые лапы, туго завязан широкий кушак. Не в баню, а будто бы на пир собрался. Укрылся плешивым паром, как расписной перегородкой, недовольно искривился.
При наклоне к правому плечу лощенное лицо оборотня казалось вполне человеческим, а при наклоне к левом обращалось звериной мордой. Полудница нередко встречала перевёртышей лисиц, но все они поголовно бредили поиском волшебного хлебца, в которого престарелая чета колдунов, вместе с мукой и дрожжами, вмешали собственные чары. Лисички те милы и забавны, но этот нахальный лис не вызывал ничего кроме желания схватиться за серпы.
– Ты кто такой, зверюга?! – встрепенулась Лана, мигом растеряв и усталость, и отчаянье, и тоску. – Почему шепчешь мне на уши?! Хлебные поля моей матери необъятны! В их корнях твоих костей не сыщут!
– Злая ты, – заключил оборотень, скорбно оглядывая изувеченную шапку. – Может и повезло твоему женишку, что уволокли его, как поросёнка.
Поражена была Лана, не могла ни слова вымолвить, ни отрезать невежественный язык. Ни во дворце, ни в лесу, ни даже в разбойном приказе никто слов дерзких ей не говорил, никто из-под лба не погладывал и не покачивал головой. А если и покачивали то втихаря, скрываясь от её глаз. Размышляла полудница стоит ли в довесок запереть в иглу ещё и чувства раздражения. Полудницы не бывают холодны, не бывают бесстрастны, душевная скупость – удел сестёр-полуночниц. Посчитают ли полуночницы будто степная царевна дня вторит их манерам, как учёная птица?
И пока Лана стояла, пока размышляла, оборотень продолжал, расхаживая вокруг плавно словно в танце:
– Наивная ты, дева. Всё у тебя просто. Журавель предложил стать твоим мужем – ты согласилась. Журавля умыкнули – ты страдания в иголочку. Твоя мать великая госпожа степи, пускай Луна благословит её, выращивает бесценные посевы день за днём. Она заботится о них, защищает и оттого блеск их виден даже из моего края! В благодарность за терпение и труд поля укрываются золотом! Но что же ты, избалованная дева? – лис ткнул Лану пальцем в лоб. – Эх, как часто дети меркнут в лучах своих матерей… Даже жаль тебя немного.
– Лапы прочь, зверюга! – воскликнула Лана, полоснув по наглецу лезвием серпа, но он был ловок, ловок так будто ему приходилось уклоняться от ударов чаще, чем говорить обходительные речи. – Кто ты такой?! Назови своё тайное имя, чтоб я могла послать тебя на дно болота! Кто ты?!
– Не кипятись, степная курочка, а лучше спроси кто ты. Спроси и я отвечу, что ты никто иная, как оскорблённая невеста, нуждающаяся в услуге. А я тот, кто готов предоставить услугу оскорблённой невесте и вернуть похищенного жениха обратно под венец. Терпение и труд, моя милая полевая мышка. Терпение и труд, и ты сама увидишь, как прекрасна награда. Не можешь отыскать след Ночи? Тогда верно лучше пойти по следу журавля? Если твой женишок не дурак, то наверняка додумался выщипанными перьями указывать дорогу. Так бы сказали свахи и ведуны, но так не скажет маэстро Иван! Он скажет: "Не большого ума птица журавель Таир, если выщипывал себе пёрышки, чтоб указать дорогу. В чём суть? В чём смысл? Ведь ветер всё равно раздует нехитрые отметки!"
Лис говорил так быстро и так напористо, так умело обволакивал словами, перескакивая с одного на другое, оказываясь то с одной стороны, то с другой, что вскоре Лана продолжила наблюдать за его речью, как за скоморошьей частушкой. Сложила руки на груди, прильнула к стене и позабыла о позоре и невзгодах на мгновение, как забывают обо всём на свете в лоскутной кутерьме глумил.
Оборотень не скупился на выражения и жесты, сетовал на тупоголовость чародейских народов, на скудность их помыслов и предположений. Чародеи нередко проигрывают смертным из-за того, что хоть они бессмертные, но существа ограниченные и недалёкие по причине собственных возможностей. Смертные начиняют палки серой пылью и палят огнём, не имея при этом ни вечности, ни благословения полуночи. А всё голова, всё она! Её можно набивать не только стихотворными приворотами, её можно укрощать, как учёного медведя.