Эффект трансформации пространства в вещество и обратно именно в силу комплекса следствий, обязательно вытекающих из него, во многом определял сюжет. Но повторять специфический сюжет Снегова, к счастью, никто из эпигонов не решился. Перемещение в гиперпространстве может совершаться с какой угодно целью, оно не накладывает никаких обязательств на перемещаемых; полет на "пространственном инверторе", который может быть средством реконструкции, может быть оружием, и вдобавок обладает конечной, хоть и в тысячи раз превышающей световую, скорость, накладывает на последующее поведение летящих массу обязательств; они должны пользоваться им как оружием, должны пользоваться как средством реконструкции, должны лететь долго и что-то делать, о чем-то думать и говорить во время полета. Если эти обязательства не исполняются, подобное средство передвижения просто не нужно, экономичнее и проще вернуться к традиционному гиперпространству, ничего не требующему от космонавтов. Поэтому полифункциональный аннигилятор Танева устойчивой семантической единицей мира фантастики не стал.
Подытоживая, можно сказать, что с массовым переходом НФ от проблем перемещения на проблемы соприкосновения развития средств галактического транспорта прекратилось. Образная и функциональная системы коммуникативного антуража сложились, и не следует думать, что новые типы кораблей не появляются потому, что фантасты стали меньше интересоваться наукой. Во-первых, наука с 60-х годов не подсказала практически никаких принципиально новых ходов. Во-вторых, даже если такие подсказки будут возникать, их услышат лишь тогда, когда они окажутся в состоянии обеспечить написание не новой техники, а нового образа перемещения, и услышат лишь те, кому в силу их какой-либо специфической художественной задачи понадобится именно этот новый образ.
ПОСПОРИТЬ С АРБИТМАНОМ:
Дорогие Сергей и Андрей!
Спасибо за журнал "Двести". Надеюсь, что со временем он преобразуется в журнал "Сто тысяч" и придет в каждый дом.
Правда, лично мне казалось, что окололитературные дискуссии, — после которых одни хорошие фантасты обязуются не подавать руки другим хорошим фантастам, а те вторые рассчитывают при встрече пощупать лица первых, — дело глубоко неконструктивное. И продолжать их — все равно, что уподобляться известным персонажам известного анекдота, которые на спор бесплатно говно ели.
Давайте лучше подискутируем о фантастике. Без личностей (желательно) и без мордобоя (обязательно). Лично я готов с кем-нибудь о чем-нибудь поспорить.
Всех Благ!
Роман Арбитман. 04.09.94
Андрей ИЗМАЙЛОВ: (с присущей ему мягкой интеллигентной улыбкой)
ЭПИГРАФ:
"Автор сборника "Время ненавидеть" погорел и выпал в осадок после первого же внутреннего монолога, скроенного из несобственно-прямой речи. Будь это лишь случайный дефект композиции, читателя еще можно было бы взять на понт, замотивировав такую туфту спецификой преамбулы. Однако, скомпоновав всю повесть из подобных внутренних монологов, Андрей Измайлов фраернулся капитально.
…Молодого петербуржского писателя сгубили переизбыток интеллигентского снобизма, нежелание даже на сто страниц похерить свой богато организованный внутренний мир, чуть более ловко внедрить авторское "я" в традиционную структуру криминальной повести."
Молодой саратовский критик Рома Арбитман, прочтя треть книги "Время ненавидеть", публично выразился в том смысле, что автор "капитально фраернулся", мол, он, автор, излишне интеллигентен для создания бандитских боевиков-триллеров.
Что ж, придется при встрече с молодым саратовским критиком публично дать по хлебалу — по-нашенски, по-боевиковски — чтоб не заблуждался на предмет того, кто, собственно, фраер, проидентифицировать, так сказать.
БЕСЕДЫ ПРИ СВЕЧАХ
Борис Стругацкий: "Я написал роман"
Интервью, взятое у Бориса Натановича Стругацкого 15 сентября 1994 года Сергеем Бережным и Андреем Николаевым
(Эксклюзивное интервью для журнала "Двести")
БЕРЕЖНОЙ: Борис Натанович, прежде всего, насколько верна самая горячая новость, что Борис Стругацкий написал новый роман.
СТРУГАЦКИЙ: Написал.
БЕРЕЖНОЙ: Нам хотелось бы немножко более подробно — опять же, насколько вы сочтете возможным, не нарушающим ваши интересы — разгласить эту информацию.
СТРУГАЦКИЙ: Информация… Сережа, к сожалению, тут есть некий нюанс. Поскольку роман идет под псевдонимом, элементарное чувство порядочности не позволяет все-таки мне раскрывать этот псевдоним. Даже тиражом в двести экземпляров. Я очень мало могу сказать вам. Я не могу даже сказать ни псевдонима, под которым идет этот роман, ни названия этого романа, поскольку это будет раскрытием псевдонима.
НИКОЛАЕВ: Все равно уже все раскрыто, Борис Натанович.
СТРУГАЦКИЙ: Возможно, но не мной. Я не отвечаю за действия иностранных разведок. Но лично я храню тайну. Я обязан это делать, если уважаю законы, которые сам же и устанавливаю. Могу сказать, что роман получился большой: восемнадцать с половиной авторских листов. Могу сказать, что я никогда в жизни не был так счастлив, как когда закончил этот роман. Потому что я изначально не был уверен в том, что сумею его закончить. Могу также сказать, что этот роман написан в манере поздних Стругацких и у меня нет ни малейших сомнений, что любой читатель, знакомый с творчеством этих авторов, если не отгадает немедленно автора, то уж во всяком случае сильно заподозрит, кто скрывается под псевдонимом. Я могу сказать, что передал этот текст в журнал "Звезда" и они обещают первые две части (в романе четыре части) опубликовать в десятом номере, который выйдет в декабре этого года, а третья и четвертая части должны быть опубликованы где-то в начале следующего. Я могу сказать, что передал текст этого романа еще в два издательства, но, поскольку договора не подписаны, я не хотел бы называть их…
Ну, что я могу вам еще сказать… Хотя и понимаю, что этот роман не лишен недостатков, я тем не менее доволен, потому что для меня самым главным было самому себе доказать, что я способен работать один. А это совершенно не тривиальный факт. Факт, который ниоткуда не следует, и соотношение "могу-не могу", как мне казалось, было даже не "фифти-фифти", а гораздо хуже, и не в мою пользу. И то, что мне вообще удалось закончить эту работу, худо-бедно, но удалось, для меня большое событие. И я себя ощущаю, (я, кажется, уже кому-то это говорил) роженицей, которая вот мучилась девять месяцев, потом мучилась рожала, а потом, наконец, появился ребенок. Она еще не знает, кто вырастет из этого ребенка — академик Сахаров или Адольф Гитлер, она ничего этого заранее сказать не может, но — ребенок родился, уже свершился некий факт, а там уже как бог даст. Вот примерно такие ощущения я испытываю.
Писал роман долго, очень долго… Я начал писать его в 1992 г., то ли в январе, то ли в феврале, точно не помню. Окончил вот в начале августа 1994 г. Это сколько? Больше двух лет.
БЕРЕЖНОЙ: То есть, насколько я понял, это фантастика в духе поздних Стругацких? Концентрированная, реалистическая, без иных миров, а что-нибудь в духе реалистической части "Отягощенных злом".
СТРУГАЦКИЙ: Да, это на мой взгляд, классический фантастический реализм, как я себе его представляю или реалистическая фантастика, если вам будет угодно. То есть, это по сути дела, реалистическая повесть, пронизанная фантастическими элементами.
БЕРЕЖНОЙ: Нельзя конкретнее хотя бы тему назвать? Или намеком определить какие-то границы фантастичности, реалистичности — в чем именно они заключаются? И вообще рассказать о романе более конкретно, чем вы сделали это?
СТРУГАЦКИЙ: Дорогой Сережа, давайте поступим таким образом. Когда роман выйдет, мы встретимся с вами и вы мне зададите вопросы, которые касаются романа имярек под названием таким-то, который вот вышел в журнале "Звезда". Что я думаю по поводу этого романа, как читатель? И мы тогда сможем затронуть многие вопросы, которые вас интересуют. Одновременно будет соблюдена и форма и не пострадает содержание.