БЕРЕЖНОЙ. Борис Натанович, вы приняли решение сохранить тайну псевдонима, в такой же степени, в которой сохранялся псевдоним "С.Ярославцев" до того, как скончался Аркадий Натанович. Не кажется ли вам, что это решение вступит в жесткое противоречие с интересами издателей, которые будут этот роман публиковать?
СТРУГАЦКИЙ: Безусловно. Я уже имел честь обсуждать эту проблему с несколькими интервьюерами. И помнится, самое умное, что я сказал по этому поводу, звучало примерно так: "Это даже интересно". Вот посмотрим, кто из издателей возьмет этот роман, не потому что он написан человеком с известной фамилией, а потому что роман ему понравится, потому что он сочтет его "проходимым". Хотя я прекрасно понимаю, что для каждого издателя это будет известная потеря. У меня уже были случаи, когда заграничные переводчики вежливо уклонялись от высокой чести переводить данный роман, когда узнавали, что псевдоним — необходимое условие. Так что я еще не знаю, что ответят мне те издатели, которым я передал роман. Хотя один из издателей вполне резонно сказал: "Естественно мы будем сохранять тайну псевдонима, но не можем ведь запретить любому лоточнику поставить на вашу книжку табличку "Роман Б.Стругацкого под псевдонимом таким-то". Так что я и тут особой проблемы не вижу.
НИКОЛАЕВ: Извините, а такой вот нескромный вопрос (я прекрасно знаю, как вы на них реагируете). Вот вы удовлетворены опытом писания в одиночку, я правильно понял ваши слова, Борис Натанович? Это была разовая цель доказать себе, что "могу", либо вы себя только пробовали в новой ипостаси, чтобы затем продолжать и продолжать?
СТРУГАЦКИЙ: Нет, я еще не начал ничего нового. И еще не знаю начну ли. Но главное все-таки для меня, что я доказал себе, что могу. Вот это — главное. Восемнадцать с половиной авторских листов — МОГУ. КАК могу, это уже другой вопрос, но отвечать на этот вопрос не мне.
НИКОЛАЕВ: Борис Натанович, а "Операция "Белый ферзь" отброшена вами?
СТРУГАЦКИЙ: Честно говоря, я думаю о ней. И даже какие-то вещи придумал. Но я по-прежнему не уверен, что я возьмусь за нее.
НИКОЛАЕВ: То есть текста еще вообще нет?
СТРУГАЦКИЙ: Нет, текста нет. Существуют несколько электронных страничек в компьютере, но очень мало.
НИКОЛАЕВ: Несколько — это пять, десять, двадцать или больше ста? Просто, если больше ста, то уж доделайте, чтоб не пропало.
СТРУГАЦКИЙ: Нет, конечно нет. Несколько страниц. Я не помню, страниц пять, скажем. И это не текст. Это — все: эпизоды, идеи, отдельные фразы и т. д.
БЕРЕЖНОЙ: Борис Натанович, я сейчас задам несколько странный вопрос. Насколько вам помогал писать этот роман Аркадий Натанович?
СТРУГАЦКИЙ: Не знаю, я не могу ответить на этот вопрос. Я помню, один корреспондент меня как-то спросил: "Когда вы начинаете работу над новой вещью, вам как-нибудь помогают вот эти двенадцать томов, которые стоят на полке?" Я ему честно ответил, что я об этом ничего не знаю. Наверное, помогают. И Аркадий Натанович, наверное, как-то помогает. Но в сознании этого нет — это, наверное, лежит в подсознании, в сознании этого я не слышу.
БЕРЕЖНОЙ: Спасибо.
СТРУГАЦКИЙ: Хотя, конечно, неоднократно бывали случаи, и это я вспоминаю, когда я, фигурально выражаясь, кулаком стучал по столу при мысли о том, что если бы я был не один, то мы бы этот препон, этот затор, давно бы проскочили, а так я вынужден к нему снова, снова, снова бессильно возвращаться.
БЕРЕЖНОЙ: Один вопрос, который уже не будет касаться непосредственно вашего творчества. В последнее время вышли несколько довольно значительных вещей, написанных членами вашего семинара, и писателей, которые работают в манере близкой реалистической фантастике, я имею в виду романы А.Лазарчука "Солдаты Вавилона", А.Столярова "Я — мышиный король".
СТРУГАЦКИЙ: А он вышел уже?
БЕРЕЖНОЙ: Да, он вышел в "Неве". И из тех романов, которые уже довольно давно вышли, но продолжают оставаться для нас новыми, это "Гравилет Цесаревич". Видно, что романы очень разные и по концепции и по подходу, сейчас к ним добавился еще один роман. У вас нет впечатления, что Четвертая волна, к которой мы относим и вас, вышла на некий рубеж, когда создаются основополагающие книги, когда создаются книги не роста, а книги зрелости.
СТРУГАЦКИЙ: Опять же, я сошлюсь на интервью, которое я давал сравнительно недавно, когда был стандартный вопрос: "Кто является моим любимым учеником?" — Я как всегда ответил, что у меня нет любимчиков, я всех люблю. Тогда же я сказал, что очень много жду от этой молодой поросли, которую вы назвали Четвертой волной. Я жду прорыва в новое литературное пространство. Названные вами романы все хороши, любой из них достоин приза, любой из них десяток лет назад составил бы имя автору и вызвал бы бурление в среде читающей интеллигенции, но не один из них не является, как мне кажется, прорывом в новое литературное пространство. Очень трудно объяснить, что я имею в виду. Коль скоро речь идет о фантастике, то на моей памяти прорыв в новое литературное пространство начал Иван Ефремов "Туманностью Андромеды", а довершила целая группа писателей, среди которых, я скажу без ложной скромности, немаловажную роль сыграли А. и Б. Стругацкие. Вот эти шестидесятники, ворвались в совершенно новый фантастический мир, которого раньше в России не знали. Вот они создали это новое литературное пространство. Называйте это как хотите. Они писали вещи совершенно не похожие на то, что было за десять и даже за пять лет до них. Пусть литературоведы решают в чем принципиальная разница между фантастикой шестидесятников и фантастикой там пятидесятников. Я интуитивно эту принципиальную разницу чувствую. И вот в дальнейшем второе, третье, потом и четвертое поколение расширяли это литературное пространство, открывали там новые ниши, новые и новые возможности, вырубали там леса, останавливали реки, строили города, создавали совершенно новые миры по совершенно новым принципам, не виданным в двадцатые-тридцатые годы. Ну а то, что наблюдаем мы сейчас — это продолжение пока еще освоения все того же открытого в начале шестидесятых годов фантастико-литературного пространства. Я не вижу пока еще ни одной вещи, которая прорвалась бы куда-то еще дальше. Все это пока только в большей или меньшей степени, лучше или хуже, но продолжает уже создавшиеся в шестидесятые и последующие годы традиции. Я не знаю, ответил ли я на ваш вопрос. Но интуитивно я воспринимаю это таким вот образом. Я очень много ждал от романа Лазарчука "Солдаты Вавилона", (тут "неблаговидную" роль сыграл Андрей Михалыч Столяров, который очень мне этот роман расхваливал и все время говорил, что это нечто принципиально новое), но я не увидел (MI) принципиально (D) нового. Я увидел добротный мощный роман, написанный человеком с великолепным воображением, который в совершенстве овладел всей методикой предшествующего поколения писателей. Но я не увидел в этой вещи прорыва в новое пространство. Это все состоит из элементов того, что мы уже проходили. Упаси Бог, это неплохо! Ни в коем случае я не хочу сказать, что Лазарчук написал роман слабый, вторичный. Наоборот — роман превосходный, и миллионы людей прочтут его с наслаждением. Но прорывом в новое я назвать его не могу. Я не могу назвать такого примера ни за этот год, ни за год-два предыдущих, хотя написаны были превосходные романы. Я не считаю, что и тот роман, который сделал я, является прорывом в новое, это тоже отработка старых материалов, старых методик, старых принципов. Если бы я знал, в чем состоит новая методика, я бы, конечно, ее уже давным-давно применил. Но я надеюсь, у меня такое ощущение, что вот-вот должно возникнуть новое направление. Ощущение есть: ситуация созрела, писатели есть, созрели, мне кажется, новые методики, но еще пока никто не удосужился их обнаружить. Может быть — не сумел, не знаю.