Дядя Юра вернулся с далекой стройки, опять поселился неподалеку, стал захаживать в гости и вот… Не знаю, появилась ли у мамы к нему большая любовь, но поженились и живут славно… [Заклинанием повторяется — все хорошо… там. — Я.С., В.С.]
Как видите, все со мной хорошо, вовсе я не разбился!
Случилось гораздо более страшное.
Разбился Сережка.
Он погиб в том самом году, когда мы познакомились. В детстве. В сентябре.
Тогда по южным границам там и тут гремели гражданские войны (словно людям хотелось оставить на Земле побольше Безлюдных Пространств). И вот Сережка надумал помочь там кому-то. Или продукты сбросить беженцам, или, может, малыша какого-то вывезти из-под огня. Не знаю, он со мной этими планами не делился. Он только насупленным, чужим каким-то делался, когда мы видели на экране "Новости" с южными репортажами.
И однажды он исчез. Дня три я не волновался: всяких дел было по горло: школа, новые знакомства. Но потом встревожился, побежал к нему домой…
…А через день услышал в "Новостях", что над побережьем сбит еще один самолет. Неизвестно чьей ракетой, и сам неизвестный. С непонятными знаками. И показали хвостовое оперение, которое упало на прибрежные камни. С голубой морской звездой на плоскости руля…
Днем я держался. В школу ходил, даже уроки иногда делал. А ночью просто заходился от слез. Старался только, чтобы мама не услышала.
Иногда казалось даже, что сердце не выдержит такой тоски.
Может быть, и пусть? Не могу, не могу я без Сережки! Не надо, чтобы делался он самолетом, не надо сказочных миров и Безлюдных Пространств. Пускай бы только приходил иногда. Живой…
И он пришел! Ну да! Однажды ночью, когда я совсем изнемог от горя, звякнула решетка на балконе. И открылась балконная дверь. И Сережка — вместе с осенним холодным воздухом — шагнул в комнату. В старом обвисшем свитере, с пилотским шлемом в руке. Сердитый. [Вот спите вы, и… А сама сцена напоминает, во-первых, приход Мастера к Бездомному; а, во-вторых, прилет вампира — не-мертвые приходят на зов, прилетают на ночных крыльях, и входят с холодом могилы по позволению хозяина… — Я.С., В.С.]
Я обомлел.
Он сел рядом, на тахту.
— Хватит уж сырость пускать… Даже разбиться нельзя по-настоящему…
— Это ты?! Ты снишься или живой?
— Вот как врежу по загривку, узнаешь, снюсь или нет… [Сережка отвечает, заметьте, лишь на первую часть вопроса. Он не снится: это-то и страшно… — Я.С., В.С.]
Я прижался к нему плечом.
— Не сердись…
— Ага, "не сердись"! Думаешь, это легко, когда тебя за уши вытаскивают ОТТУДА?
— А кто тебя… за уши?
— Он еще спрашивает! Кто, как не ваша милость!
— Сережка, ты больше не уйдешь?
…
— Сережка, а что там было? Как?
Он сказал глуховато:
— Ромка, не надо об этом. Выволок ты меня обратно, и ладно… [Воистину, есть вещи, которых лучше не знать. — Я.С., В.С.]
— Но ты правда больше не уйдешь насовсем?
— Насовсем — не уйду…
Я зашмыгал носом от счастья.
— Но встречаться нам придется только по ночам. Все ведь думают, что меня нет… [То-то и оно… — Я.С., В.С.]
Я был готов и на это. Но…
— А где будешь жить-то?
— Уйду в Заоблачный город, устроюсь как-нибудь…
— А мы будем летать, как прежде?
— Будем… Только…
— Что? — опять вздрогнул я.
— Ты станешь расти и расти. А я теперь не смогу. Если разбиваются, после этого не растут… [Вот как сделать, чтобы было всегда двенадцать… — Я.С., В.С.]
— Тогда и я не буду!
Кажется, он улыбнулся в темноте.
— Нет, Ромка, у тебя не получится.
— Почему?
— Ну, ты же… не разбивался насовсем.
— Тогда я… тоже!
— Только посмей!
— Тогда… я знаю что! Здесь я буду расти, а ТАМ всегда оставаться таким, как сейчас! Как ты!
Он сказал очень серьезно:
— Что ж, попробуй. Может, получится…
У меня получилось.
Мало того, я научился притворяться. Стал делать вид, что сплю в постели, а на самом деле убегал к Мельничному болоту, где безотказные чуки жгли посадочные костры. [То есть ночью, когда Ромка был мертвым — Я.С., В.С.]
И туда же приземлялся Сережка-самолет.
Вот ведь какое дело: хотя он и грохнулся очень крепко, но все же умел превращаться в крылатую машину, как и раньше. Я всего-то лишь крыло повредил, а летать после этого не мог. Сережка же пожалуйста!
Наверно, в Заоблачном городе, где он теперь жил, сделали ему ремонт. Не разовый, а капитальный… [Опять исцеление через смерть — Я.С., В.С.]
Кстати, Сережка помирился со Стариком. И они вместе колдовали теперь над новой моделью совмещенных Безлюдных Пространств. Старик даже разрешил Сережке прилетать в Заоблачный город прямо в виде самолета, хотя это и нарушало какие-то правила…
Итак, я рос, делался взрослым, но по ночам, при встречах с Сережкой оставался прежним Ромкой Смородкиным. Нас обоих это вполне устраивало. И мы летали все дальше и дальше — в такие Пространства, где Гулкие барабаны Космоса гудели, как набат…
…Порой я и сам вздрагиваю: а вдруг НИЧЕГО этого нет? И Сережки нет?
Для доказательства, что все это правда, я ночью улетаю с Сережкой в далекую-далекую степь, где всегда светит луна и причудливые камни — идолы и чудовища — чернеют среди высокой травы. Я рву там луговые цветы и с ними возвращаюсь домой. [Опять Солнце Мертвых, да еще и надгробия, идолы и чудовища! — Я.С., В.С.]
Ромашки, клевер и розовые свечки иван-чая, появившиеся в доме февральским застывшим утром — это разве не доказательство?..
…Вот и все. Теперь вы сами видите, что слухи оказались пустыми. А слезы — напрасными. "Сказка стала сильнее слез". Никто не разбился до смерти.
Никто. Честное слово…"
Сентябрь, 1994
Есть такое мнение!
Элеонора Белянчикова
Диагноз навсегда
Знать бы не знала я этого писателя. Ну, встречала бы изредка его фамилию перед названиями произведений, прочитать которые так и не нашла бы времени. Так нет же, все лето и осень ангажированная фэнская пресса (непонятно, впрочем, кем ангажированная) бомбардировала меня упоминаниями об этом человеке. "Оберхам-Сидоркон", "ФэнГильДон", "ДВЕСТИ-А", "ДВЕСТИ-Б". Вот и моими стараниями, в очередной раз — о нем.
Я говорю об Александре Щеголеве.
Еще бы, нашелся смельчак, поднявший нож на священных коров! Как было любопытной и чувствительной женщине не заинтересоваться? Как было не схватиться за что-нибудь еще, написанное им, помимо статьи в "Оберхаме"?
Кстати, подоплека так называемого "петербургского дела" для меня лично ясна, как Божий день. Некто Щеголев нарушил неписанные законы Клановой Честности, то ли не понимая этого, то ли ошибочно думая, что он не входит в Клан. Хотя, ясно же, что магистрами он принимался за своего, пусть и был не на первых ролях. Так что его наделавший шуму демарш, с точки зрения товарищей по Клану, есть по сути предательство, если, конечно, не обычная глупость. Вот вам и объяснение бурной реакции на его анти-столяровское выступление. Я достаточно проработала в женских коллективах и не такого насмотрелась. И вообще, что до меня, человека со стороны, то я почему-то больше сочувствовала Щеголеву. Но было одно обстоятельство, мешавшее полностью определиться со своими симпатиями. Если Столяров и товарищи (за исключением Э.Геворкяна, конечно) доказали своими незаурядными текстами право на благородное хамство в отношении остальных посредственностей, то со Щеголевым дело обстояло сложнее. Как-то сложилось, что его тексты прошли мимо меня. Вот и решила я, к своему несчастью, удостовериться, что героический оловянный солдатик достоин моей тайной симпатии.
Спасибо Николаеву и Стругацкому, хором подсказали, какую именно щеголевскую работу мне искать на прочтение. Так хвалили, ну прямо так хвалили! (См. интервью Б.Стругацкого в "ДВЕСТИ-Б") Хочешь, не хочешь, а позвонишь знакомой библиотекарше и возьмешь журнал "Нева". Повесть называется "Ночь навсегда".
Длинное у меня получилось вступление, тогда как рецензия на вышеупомянутую повесть может состоять всего лишь из одного слова: "противно". Противно пересказывать сюжет, ибо тогда придется вспоминать прочитанное. Противно писать рецензию, ибо придется читать повесть во второй раз. Ни в чем не повинный журнал держать в руках, и то противно. Такое гадливое чувство, будто в хорошем расположении духа сбегая по лестнице, я вляпалась рукой, пардон, в чьи-то сопли на перилах. Не знаю, мужики, может вам и нравятся чужие слизисто-гнойные выделения, а у меня, как у бывшего врача, реакция совершенно нормальная.